Золото и пепел

Небо разрывает вереница молний, переплетающихся с воплями людей. Ливень обрушивается с силой, словно несущиеся сквозь воздух крылья, сметающие своим натиском всё на своём пути; словно слёзы, он льётся нескончаемым потоком. Но, несмотря на это, огни, которые держат люди, продолжают гореть ярко, подобно драконьему пламени. Внутри разгорается смятение, подобное этому огню, пока его куда-то увлекают. — Эндрю, — зовёт знакомый голос. — Эй, посмотри на меня. Эндрю моргает, переводя на кузена сверкающие золотом глаза. Он выглядит встревоженным, а по невидимой магической нити передаётся его тревога. Эндрю хмурится, пытаясь понять, почему брат так себя ведёт. Это ведь просто люди. — Ты должен спрятаться, — наказывает Николас, обводя взглядом пространство в пещере. — Где Аарон? — Он пошёл посмотреть на искры, — моргает Эндрю. Сердце громко стучит, а в сознание так же пробирается паника, которую он ощущает от кузена. — Почему ты обеспокоен, брат? Эндрю правда не понимает, в чём проблема. Люди не причинят им вреда. В их руках такой же огонёк, который он обычно видит, когда Николас пытается научить его и Аарона так же использовать свой огонь. — Спрячься, — повторяет Николас, устремившись к выходу из пещеры. Эндрю не может побороть любопытство, даже когда чувствует невероятный страх, панику и волнение по нити. Отчего-то нить Аарона сейчас ощущается слабой, заглушённой нитью Николаса. Выглянув из дома, Эндрю прослеживает взглядом напряжённую спину уходящего брата, наблюдая, как люди, завидев Николаса, остановились, направляя на него яркие огни. Негодование вспыхивает в рёбрах, когда Эндрю замечает своего близнеца: маленькое тельце брата, распростёртое и безвольное, лежит на земле. Тонкая струйка алой жидкости стекает по виску, и Эндрю ненароком проверяет свой на наличие того же. — Убить чудовище! — кричит высокий широкоплечий мужчина, стоящий впереди всех. Люди тут же взмахивают клинками, бросаясь в бой. Эндрю замирает, словно парализованный, с ужасом наблюдая, как Ники пытается отбиться, защитить Аарона ценой собственной чешуи, но людей слишком много. Их мечи пропитаны кровью, очень тёмной кровью, которая отчего-то жжёт драконью кожу. Громоздкий хвост сбивает с ног, однако люди, словно зубные феи, маленькие и стайные, озлобленные и гиеноподобные существа, бросаются и бросаются вперёд, прыгают на спину дракона, режут крылья, обхватывают цепями мощное тело, сковывая по лапам, удерживая челюсть, дабы не позволить выдохнуть новую порцию уничтожительного огня. Николас сопротивляется, стремится к младшему брату сквозь боль, но белокурый мужчина с короной на голове заносит клинок, вонзая его прямо в сердце. Боль ослепительной вспышкой охватывает грудь Эндрю, и он скребёт её когтями, взвывая от боли. Нить. Нить! Она оборвалась. Он с ужасом смотрит на мёртвое тело брата, на торчащее из его груди оружие, на кровь на земле, и слёзы сами текут по щекам, обжигающие, словно укус ядовитой змеи. Ники тоже взвывает, его кровоточащие крылья вспыхивают ярко-ярко и гаснут, а грудная клетка, прижатая к земле, тяжело вздымается, словно воздуха не хватает. Он переводит взгляд, полный сожаления, на Эндрю. Дым вырывается из его ноздрей — молчаливый приказ бежать или лететь подальше. Мерзкий человек с короной достаёт меч, покрытый кровью Аарона, и наставляет его на драконью пасть в знак власти. Эндрю, пришедший в себя, преодолевая боль, вылезает из пещеры, спотыкаясь, бредёт к брату, срываясь на бег. — Нет! — отчаянный крик сам собой вырывается из грудной клетки. Кровь брызжет во все стороны, меч пронзает драконью чешую, словно это жалкий клочок ткани, отделяющий от желаемого. Эндрю спотыкается, падая на камень коленями. Боль от этого не сравнится с той, что сейчас бушует по телу, вынуждая желать разорвать себя изнутри, лишь бы всё закончилось. Он воет, скребёт предплечья, разрывая кожу и плоть. Кровавые дорожки бегут из глаз, пока всё затуманивается. Эндрю видит, что его когти светятся, что он весь светится, но он больше ничего не осознаёт, кроме мученической, ослепительной боли. — Убейте его! — приказывает кто-то, но Эндрю слышит это, словно сквозь толщу воды. — Отойдите! — Что за хрень? — Монстр! Крики перемешиваются со звоном в ушах, и Эндрю тоже кричит, вероятно, царапая уши когтями. Темнота.

***

Зрение размывается, и Нил, если честно, даже не понимает, от чего это: дождя или слёз, горячо стекающих по щекам. Он запинается, но продолжает бежать; встаёт, когда падает, но не останавливается, ведь будет ещё хуже, если остановится. Раненое плечо ноет, алая кровь стекает вниз по загрязнённым предплечьям; человеческие кости хрустят под ногами, а смерть уже дышит в спину, когда раздаётся крик: — Младший! Думаешь, если забредешь на запретные земли, мы тебя не достанем? — от гнусавого голоса бегут мурашки, но даже так Нил не останавливается, начиная карабкаться вверх по камням. Конечно, Нил знает, кому принадлежат эти земли по слухам местных жителей Колумбии: древнему монстру, именуемому огнедышащим чудищем, драконом. Это его не волнует. Смерть от рук отца кажется гораздо ужаснее, нежели от острых драконьих зубов. Нил бежит, теряясь во времени, думая только о гигантском пламени, охватывающем тело матери. Её крик звенит в ушах оглушающим визгом. Тупая боль ноет в груди, сердце колотится слишком быстро, ноги болят и трясутся от интенсивности бега. Нил падает, разрезая ладони о камни. Непроизвольный всхлип вырывается быстрее, чем он осознаёт, разносясь эхом по пустынному помещению. Подняв голову, осознание новой порцией страха ударяет в сознание: он забрёл в пещеру. Поднявшись, он сжимает дрожащие руки в кулаки, и боль вспыхивает сильнее, но на этот раз Нил не издаёт ни звука. Он оборачивается, но не видит ничего в тёмном проходе, заросшем чёрными лианами. Ноги бесшумно несут его вглубь пещеры, а тоскливая надежда вспыхивает в груди. Возможно, он сможет здесь укрыться от людей отца на несколько дней. А если повезёт — на несколько недель. Нил замирает, когда слышит шорох позади себя. Сердце пропускает очередной удар, руки действуют сами по себе: выхватывают из-за пояса клинок. Он разворачивается и наставляет на незваного гостя холодное оружие. Однако, видимо, гостем оказался он. Перед ним возвышается не столько своим ростом, сколько аурой, неизведанное существо. Белоснежные волосы мягко поблёскивают в темноте пещеры; чёрные рога увиты алыми соединениями, чем-то напоминая сетчатое жилкование какого-нибудь роскошного двудольного растения; глаза отдают тяжёлым золотом, однако Нил уверенно может заявить, что их цвет — ореховый: они переплетают в себе, кажется, всевозможные оттенки нежно-коричневого и болотного. Не уж-то это то чудище, о ком так и молвит народ? — Человек, — низким рокотом шипит сам дьявол, стоящий перед ним. Нил пятится, крепче сжимая рукоять клинка. Он понимает, что у него нет никаких шансов с маленьким ножом против длиннющих и острых когтей дракона. Искра пламени мелькает на кончике острого, как бритва, хвоста. Перед глазами Нила вновь вспыхивает огонь, быстро распространяющийся по телу матери, сжигая вокруг себя растения. Этого погружения в воспоминания хватает, чтобы, когда Нил наконец пришёл в себя, обнаружить себя прижатым к выпирающим выступам на каменной стене. Когтистые пальцы вцепляются в рану на плече, вырывая из горла болезненный вскрик. Дьявол возвышается над ним, выглядя разъярённым. Огонь разгорается сильнее на хвосте, и, как бы Нил ни пытался сопротивляться, он понимает, что ему не избежать своей участи: он погибнет от рук самого создания адского. Но даже это создание выглядит не столь страшно, как собственный отец — настоящее порождение зла. Шрамы горят под рваной одеждой, неприятно напоминая о себе. Нилу следует сопротивляться дальше, биться, цепляться за свою жизнь до последнего, как делал раньше, но сейчас он слишком устал и потерял много крови. Даже если сейчас каким-то чудом у него получится вырваться, это не значит, что в следующий раз, когда жалкие рабы отца нагонят его, это повторится. В конце концов, Нил не настолько удачлив, чтобы ему так везло. И отчего-то озлобленное существо, разглядев что-то в глазах Нила, хмурит белесые брови, скорчив непонятное выражение на человеческом лице. Хватка ослабевает, а затем и вовсе исчезает. Оно, или он, отступает от Нила. — Убирайся, — не приказ, а предупреждение. Почему-то Нилу кажется, что предупреждение это не столько в обещании боли, сколько в чём-то другом, куда более глубоком, старом, уродском. Страх сильнее воспаляется под рёбрами. Нил не может. Он не может уйти! Если пешки отца до сих пор не настигли его, значит, отчего-то они боятся этих земель. И пусть Нил знает, отчего, это не меняет того, что здесь может оказаться куда безопаснее, чем в любых других местах. — Я не могу, — шепчет Нил в немом ужасе, позволяя себе редкие эмоции. Силуэт горящей матери застыл перед глазами. — Пожалуйста, позволь мне остаться. Дьявол сначала замирает, затем резко разворачивается, пристально вглядываясь в напуганное лицо парня. Ему непонятен этот испуг, почти безмолвную панику в голосе того. — Нет, — отрезает Эндрю. Предплечья начинают гореть, и он не понимает почему. Ему стоит убить этого наглеца, посмевшего забрести на эти земли, но что-то сильное и могущественное не позволяет ему сделать этого, как и отвернуться. — Только если ты расскажешь мне почему, — через пару минут раздумий ставит свои условия дракон. Нил не хочет рассказывать, но ему нужно убежище, надёжное место, где он сможет почувствовать себя в безопасности от людей отца хоть ненадолго. Хотя ему определённо стоит соврать, потому что ни одно разумное существо не пойдёт на то, чтобы оставлять у себя в доме разыскиваемого беглеца. Нил мнется, и дракон это явно видит, поэтому отворачивается, махнув на него рукой. — Подожди! Я расскажу, — Нил прикусывает щёку изнутри. — Но ты должен пообещать, что позволишь мне остаться. Дракон задумывается на миг, и Нил позволяет себе окинуть быстрым взглядом мускулистую спину, останавливаясь на массивных плечах. — Заключим сделку. — Договорились. И Нил начинает рассказывать. Не так подробно, как следовало бы, но всё же делает это. Он рассказывает дракону о своём отце-тиранее и своей матери, погибшей, чтобы сохранить ему жизнь. Воспоминания сдавливают грудь, но Нил всё говорит и говорит, не в силах остановиться, пока взгляд существа пронзает его душу тысячей осколков. Неожиданно дракон поднимается с места, и Нил вздрагивает, цепляясь взглядом за выход из пещеры. Режим "бей или беги". Но существо не собирается трогать его: оно, а точнее он, уходит в дальний проход этой пещеры, и только тогда Нил в полной мере осознаёт, что у него паническая атака. Сердце бешено стучит, отдаваясь в ушах гулким свистом, а дыхание рваное и быстрое. Нил поджимает колени к груди, утыкается в них лицом, пытаясь дышать.

***

Натан с злобной и самодовольной ухмылкой смотрит на Натаниэля. Натаниэль видел её уже сотни, нет, тысячи раз, но сейчас она выглядит слишком мрачно. Он думает, что, наверное, сейчас ему снова достанется, потому что он — никудышный сын, не перенявший от отца ни капли магии. Однако Натан почему-то ничего не делает, только стоит и смотрит. Это давит на Натаниэля, но он держится, потому что знает — отец не любит слабость. — Пошли, сынок, — почти ласково, но с презрением произносит Натан, с силой хватая Натаниэля за плечо. Это больно: хватка у отца всегда была стальной, но он не издает ни звука, лишь стиснув челюсть. Натаниэль привык к боли. Вся его жизнь — боль. Но даже так страх прокрадывается в сознание, когда отец не просто ведёт его, а тащит куда-то. Больше всего Натаниэль боится, что это старый, затхлый подвал — адское место, где Натан разбирается со своими жертвами. Безжалостно. Холодно. Без сожаления. — Ты же хочешь, чтобы папочка гордился тобой? — спрашивает Натан. Он не может ответить. Боится. — Отвечай. И тогда отец сильнее стискивает его плечо. На этот раз Натаниэль издает звук: не то писк, не то шипение. Натан снова ухмыляется. — Да, — ровным голосом отвечает Натаниэль. — Сопляк, — Натан ослабляет хватку и усмехается. Наконец-то перед взором показывается ржавая металлическая дверь. Натан открывает ее и впихивает внутрь сына. — Ты же понимаешь, что если хочешь, чтобы папа гордился тобой, тебе нужно постараться? Верно, Натаниэль? От того, как отец произносит его имя сейчас — наигранно, слащаво, ласково, — по спине Натаниэля бегут мурашки. Он тут же быстро кивает, словно болванчик. — Тогда убей его, — торжественно объявляет Натан, раздвигая красную ширму перед сыном. На столе стоит клетка, в которой заточен детеныш зубной феи. Ее зубки едва ли прорезались, а глаза только-только открылись. — Она ведь совсем маленькая… — в ужасе отзывается Натаниэль. Он даже подумать не мог, что ему когда-нибудь придётся убить зубную фею. Отец только пожимает плечами и протягивает ему клинок, предварительно отперев клетку. — Кровь зубных фей довольно полезна, а особенно детская. Ты очень поможешь мне, Натаниэль, если убьешь его. Натаниэль крепче сжимает рукоять клинка, раздумывая об ударе отцу, но понимает, что это лишь усугубит его положение, ведь отец, наверняка, предвидел подобное и уже ждет удара. Он замахивается и зажмуривается, не в силах видеть маленькое создание… и промахивается. Клинок с невероятной силой вонзается в деревянный стол, протыкая его насквозь. Сначала Натан удивленно смотрит на оружие, а затем ярость сверкает в его ледяных, таких же, как у Натаниэля, глазах. — Что ты делаешь, маленький подонок?! — рычит Натан, брызгая слюнями. Он хватает Натаниэля за локоть и тащит за собой. Он выталкивает его за другую дверь, не ту, в которую они изначально входили. Посреди комнаты, развалившись в роскошном кресле, восседает Лола. Натан запирает дверь и, кажется, уходит, чтобы самому расправиться с чудным, но опасным созданием. Натаниэль сглатывает, когда Лола проводит искусственными когтями по спинке кресла, разрывая ее. Эти когти причинили ему много боли и оставили неизгладимое количество шрамов на слабой спине. — Ох, Натаниэль… — протягивает Лола сладким голосом, поднимаясь с насиженного места. — Тебе не следует расстраивать твоего папочку. — Я знаю, — хрипло отзывается Натаниэль, внимательно следя за Лолой. Он знает, что это не имеет смысла: если она захочет, она сделает ему больно. — Мне нужно преподать тебе хороший урок, — Малкольм подходит вплотную, нависая над ним. — Пошли. Натаниэль не знает, почему всем так нравится тащить его сегодня, но уверен, что к концу дня у него локти и плечи точно покроются синяками. Лола тащит его в очередную дверь, и когда та распахивается, солнечный свет оказывается ослепительным. Выход. — Абрам! — Натаниэль застывает, когда слышит знакомый до боли женский голос. — Мама! — он рвётся вперёд, даже если ничего не видит, но Лола крепче сжимает его локоть, не позволяя подойти к Мэри. И когда глаза Натаниэля наконец-то привыкают к свету, перед ним встаёт уродливая картина, от которой он замирает: мать, привязанная к деревянному столбу, торчащему из-под земли, а под ней — костёр. Он ещё не горит, но рядом стоит ДиМаччио, который держит в руках горящий факел. Натаниэль резко вырывается из хватки Лолы, пиная её в голень, и бросается к ДиМаччио. — Ах ты, мелкий!.. Сильные руки хватают его из ниоткуда и резко ставят на колени. Ромеро Малкольм собственной персоной, по-блядски ухмыляясь, держит голову Натаниэля прямо, заставляя смотреть на мать. По её щекам стекают слёзы, но она не сопротивляется. И от этого ещё больнее, потому что он не понимает, почему она не пытается вырваться. Мэри — воительница. Она упряма, как баран, но её упрямство заключается в уме и хитрости, потому что магией она так же, как и Натаниэль, не обладает. ДиМаччио подносит факел к верёвкам в костре, которые тут же воспламеняются. Глаза Натаниэля распахиваются. Он кричит, борется, лишь бы добраться до матери, но всё бессмысленно. Голова кружится, но слёз нет. Перед глазами не полыхает огонь, перед ними застыло улыбающееся лицо Мэри. Это похоже на то, о чём он прочёл в одной летописи: "Жизнь проносится перед глазами", но только перед его глазами — лишь мать, её нежные руки и ласковые прикосновения, её мягкий голос, её крепкие объятия. Ромеро резко отпускает его, и Натаниэль падает на землю. Крошки попадают в глаза и щиплют, но боли он не ощущает. Он чувствует всё слишком плоско, пространственно. Это не пугает, но и не дарует облегчение. — Если ты ещё раз посмеешь ослушаться, — шепчет Ромеро на ухо, — на этом костре окажешься ты. Натаниэлю плевать. По крайней мере, сейчас. Он думает только о словах Мэри, которые она всегда говорила ему, когда Натан в очередной раз избивал их: «Ты не должен прятаться, мой мальчик. Когда вырастешь — мир узреет твою истинную силу. И твой отец тоже узреет её». Но даже так, несмотря на то, что мать говорила, что он не должен прятаться, Натаниэль делал только это: скрывался от Натана и его приспешников, пока и вовсе не сбежал из этого проклятого королевства. Наверное, если небеса действительно существуют и Мэри наблюдает за ним оттуда, она точно бы не оставила на нём живого места. Несмотря на то, что Мэри была мягкой с ним, она всё равно понимала некоторые риски и всегда могла хорошенько отлупить сына за какую-нибудь глупость. От этого он не переставал любить её, но периодически обида побеждала. И тогда она всегда приходила, садилась перед ним на корточки, брала за руки и объясняла, что им нужно быть аккуратными, если они хотят выжить. Уже нет никакого смысла думать об этом. «Живи настоящим, Натаниэль. Прошлое погубит тебя».