Зимний ветерочек

Вопреки всем прогнозам синоптиков и избалованному петербургскому климату, зима в этом году решила вспомнить былое. Снег валил второй день, укутывая город в плотное, тяжелое одеяло. Сухой и колючий мороз щипал щеки, заставлял прохожих кутаться в шарфы до самых глаз и ускорял шаг. Настоящие холода, как в старые добрые времена. В кабинете директора судоремонтного завода было тепло. Петр Романов, в одной тонкой водолазке с закатанными рукавами, сидел за огромным столом, заваленном бумагами. Работа кипела. Он разбирал завалы отчетов, смет и заявок. Глаза цепко бегали по строчкам, выхватывая суть: «Стоимость», «Сроки», «Необходимо утвердить». Звонил телефон, он коротко бросал распоряжения, тут же набирал другой номер, чтобы уточнить наличие металлопроката. Пальцы быстро стучали по клавиатуре, занося задачи в компьютер. Дело, которое он создавал с нуля, когда-то сам, в промасленной робе, резал металл и чинил днища, теперь требовало железной дисциплины и такого же железного здоровья. Но Петр не жаловался. Он привык все тащить на себе, благо, рядом всегда были верные люди. Кстати, о людях. Был у него один верный человечек — Александр Данилович Меншиков, секретарь. Парень удивительный во всех отношениях. Начать хотя бы с внешности: кудрявый, как ангел с фрески, и альбинос — белые волосы, светлые ресницы, словно сошедший с картины. Но главное — характер. В нем удивительным образом сочетались щенячья преданность, поразительная стойкость и та самая хитринка, которая когда-то и зацепила Петра. Когда Романов только набирал штат, этот тощий, светловолосый «заяц», как называл его Петр в узком кругу, сразу выбился из серой массы соискателей. Было в нем что-то живое, дерзкое, неуловимое. Так вот, этот самый «заяц» должен был сейчас находиться на рабочем месте. Петр как раз набросал список срочных поручений: прозвонить поставщиков запчастей, проконтролировать доставку дефицитных комплектующих, сверить накладные. Он набрал внутренний номер. Телеона, который связывал напрямую с кабинетом Меншикова. Звонок отклонен. Романов нахмурился. Набирать снова не стал. Он резко поднялся из-за стола и тяжелыми, мерными шагами направился к выходу из кабинета. В коридоре было пустынно и тихо, лишь его шаги гулко раздавались под высоким потолком. У лифта он нажал кнопку вызова и, пока механизм сонно гудел в шахте, машинально достал телефон. На экране высветилось уведомление из банка. Петр пробежался по строчке глазами и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Списание с его личного счета. «21 000 рублей...» — Что за черт? — Выдохнул он одними губами. Провел пальцем по экрану, разблокировал, зашел в приложение. Сомнений не было. Двадцать одна тысяча рублей. Магазинная покупка. Аренда... Дальше он не успел прочитать — двери лифта бесшумно разъехались. Петр шагнул внутрь, на ходу уже листая контакты. Раз. Гудки. Лифт остановился на этаже ниже. Два. Гудки. Петр вышел в коридор, лицо его стало жестким, скулы заострились. Мимо проходили сотрудники, здоровались, но он лишь кивал, не видя их. Три. Он сбросил. Четыре. Снова сбросил. Он подошел к нужной двери, толкнул её и, войдя в приемную и уже сам сбросил пятый вызов. Кабинет Александра Даниловича пустовал. Стол секретаря сиротливо поблескивал монитором, кружка с остывшим чаем стояла около фотграфии. Петр тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы. Подошел к столу, с грохотом бросил на него папку с бумагами и уперся кулаками в столешницу, низко опустив голову. Спина под тонкой тканью водолазки напряглась. И в этот момент в тишине приемной раздалась рингтон его мобильного. — Алло? — Ледяным, официальным тоном произнес Петр. — "Извините" за беспокойство, но не соблаговолите ли вы ответить, где Вас носит, Александр Данилович? — Он уже мысленно представил эту картину: Сашка сжимается в комок, на его лице появляется выражение невинно обиженного котенка. Но Петра этим было не купить. — Здравствуйте, Петр... Алексеевич.. — Голос Меншикова звучал на фоне шума ветра и приглушенного гула машин. — Что-то срочное? — Ну, как бы Вам это поделикатнее объяснить... — Петр демонстративно посмотрел на наручные часы. — Если на предприятии и установлен обеденный перерыв, это еще не означает, что у Вас есть право самовольно покидать рабочее место. Тем более, используя мое платежное средство. — Он рубанул прямо в цель, в то, что бесило его больше всего. — Ах... я... — В трубке послышалось всё напряжение Саши, он прикусил губу. — Я скоро буду. — Да ты не торопись. — Голос Петра неожиданно потерял металлические нотки, став вязким и опасным. — Я тебя сам встречу, Алексашка. Он закончил звонок. Петр убрал телефон в карман, провел ладонью по волосам, откидываясь назад. И что ему делать с этим Сашкой? Ворует, да. По мелочи, внаглую, прямо из-под носа. Но странное дело — Петр не то чтобы был против. Это было их игрой, их особым языком. Эти мелкие кражи создавали некую зависимость Меншикова, его шалости сближали их куда сильнее, чем деловые отчеты и совместные ужины. Воровал Саша красиво, с фантазией, и обычно за этим следовало что-то, что с лихвой окупало потраченные тысячи. Через пару минут, усмехнувшись своим мыслям, Петр развернулся и вышел из приемной, чтобы спуститься в гардероб за пальто и шарфом. ——— Он стоял на высоком крыльце корпуса, закутанный в темно-синий шарф почти по самые глаза. Снег валил крупными хлопьями, но Петр встал под козырек, чтобы снежинки не оседали на непокрытой голове. Мороз пробирал даже сквозь добротное пальто. И тут к парадному входу, рассекая белую пелену, подкатил... кабриолет. Белоснежный, сверкающий хромом, словно призрак из рекламы дорогого парфюма. За рулем, в расстегнутом пальто, с развевающимися белыми кудрями сидел Меншиков. Он грациозно, одним движением, подхватил с пассажирского сиденья кожаную сумку и уже собрался выйти, как дверь со стороны водителя распахнулась. — Ты... ты с ума сошел?! — Петр схватил Александра за плечи, впившись взглядом в его смеющиеся глаза и вытащил его из машины. — Сейчас же зима! — Ага~ — Меншиков улыбнулся той самой своей обезоруживающей улыбкой, от которой у Петра всегда екало сердце. — Но мне понравилось. Едешь — и ветер в лицо. Красота! — Красота?! Да какой, к черту, ветер?! Ты себе всю голову выстудил, идиот! Мозги замерзнут, если они у тебя вообще есть! — Петр уже стаскивал с себя шарф и, не слушая возражений, принялся наматывать его на шею Меншикова, пряча его подбородок. — Ой, чучело ты горевое! — Проворчал он, но в голосе уже не было злости. — Так... Двадцать одна тысяча. На что? — На неё. — Саша кивнул на кабриолет и виновато вздохнул. — Я хотел после обеда сказать. Говорю сейчас. Мы сегодня после работы едем кое-куда. На этом вот. — Куда это «кое-куда»? — Петр скептически оглядел открытую машину. — Я на этом не поеду. И тебе не разрешу. Я тебя знаю: только дай волю, ты и до утра не остановишься. Саша посмотрел на него снизу вверх своими светлыми глазами, в которых плясали бесенята. — Петь. Ну посмотри. Сегодня единственный день, когда мы работаем до четырех. Прошу тебя. Я арендовал её до семи. — Я же сказал — нет. — Петр демонстративно сложил руки на груди. — На другой машине — пожалуйста, хоть на край света. А это... это чистое безумие. Мы продуем себе всё. — Продуем. — Легко согласился Меншиков, поправляя шарф, который Петр намотал ему чуть ли не на уши. — Но будем счастливы. Обещаю. Петр прищурился, вглядываясь в это белое, разрумянившееся на морозе лицо. Сашка явно что-то задумал. Что-то грандиозное и абсолютно дурацкое. И от этого отказаться было невозможно. — Ладно.— Махнул рукой Романов, сдаваясь. — Но лечиться будешь за свой счет. Исключительно за свой. Карту давай сюда. Меншиков довольно ухмыльнулся, порылся в сумке, извлек на свет дорогой кожаный кошелек и протянул карточку, с видом фокусника, вручил её Петру. — Как ты умудряешься её постоянно красть? — Покачал головой Петр, пряча карту в карман. — Не красть, а брать во временное пользование. — Поправил его Саша, закрывая дверь машины. — Ловкость рук и никакого мошенничества. Классика. — Пойдем, ловкач. — Петр легонько подтолкнул его в спину к крыльцу. — Тебе еще работать. Отчитываться за прогул. — Есть, босс. — Усмехнулся Меншиков и, не удержавшись, оттянул шарф, и чмокнул Петра в щеку. Петр всегда прощал ему эт и выходки. Меншикову можно было простить всё. За его улыбку, за его безумные идеи и за это щемящее чувство, что даже в лютый мороз с ним будет тепло.