Чудо

Этот день собирался быть таким же, как и все до этого: до боли обычным, до зубовного скрежета правильным и размеренным. Таким, каким должен быть день почти-женатого мужчины за сорок. Ещë лëжа в постели и слушая навязчивый мотивчик будильника на смартфоне (который заводился скорее по привычке – его хозяину сегодня никуда не надо было торопиться), Арсение точно знал, каким будет этот невыносимо-размеренный день. Две пары не тех карих глаз посмотрят на него, когда он выйдет из комнаты – одни с безусловной детской любовью, другие с мягкой печалью, которая будет жалить сильнее прямых обвинений; Арсение улыбнëтся в ответ фальшивой улыбкой, делая вид, будто бы это нормально, когда счастливый жених и отец семейства уже которую неделю спит в гостевой спальне. Потом будут повседневные дела, какая-то бессмысленная и приятная суета, призванная заслонить собой пустую бездну души Арсение, в которую страшно заглядывать, но которая настигает неизбежно каждый раз, когда зажигаются вечерние огни города, а молодые родители возвращаются с прогулки с ребëнком. Арсение тяжело вздохнул: он знал эту жизнь наизусть. Этот день сурка, что ломал его душу сильнее, чем самые сложные и насыщенные периоды его жизни, когда он даже не помнил названий городов, в которых он выступил за последние три дня. А теперь вообще неважно, был ли Арсение позавчера ещë в Турции, прибыл ли вчера вечером в Бухарест, сменился ли на календаре месяц – всë было одно и то же. Правильное, спокойное, обычное... Слишком нормальное. То, что должно было быть настоящим, но оказалось выхолощенным донельзя. Однако, когда он поднялся с постели и прошëл на кухню, удивлëнно отметил про себя, что в доме пусто. Из детской не доносилось ни воркования Агнес, ни гуканья Иоана, ни музыки из телевизора – только холодильник тихо фоново гудел. Арсение открыл окно и выглянул наружу: небо было однородно-серым и пугающе-ровным, прямо как душа Арсение, уже разучившаяся испытывать сильные эмоции. Однако он даже в этой серости изо всех сил учился искать краски – он уже был экспертом в градациях тусклых цветов, знал сто оттенков нормальности, искал смысл в этом всëм, пытаясь обмануть мозг и называть это жизнью, но сердце было обмануть невозможно; оно ещë помнило, каково это – когда в мире есть краски, даже если глаза уже отвыкли от разноцветия. В лицо Арсение прилетел порыв холодного, северного ветра. Начиналась осень. На календаре на холодильнике было первое ноль девятое. Арсение вздохнул, думая, покурить ему или выпить – и поражаясь тому, насколько ему всë равно, где невеста с сыном. Откуда-то он знал, что у них всë хорошо. Ноздри пощекотал лëгкий запах костра – дворник до дворе заботливо собирал первую опавшую листву в пакеты, а какие-то хулиганы подожгли небольшую, ещë неубранную кучку осенней ржавчины. Арсение захлопнул окно, обрернулся к столу – его вчерашний недопитый стакан виски прижимал к столу какую-то смятую бумажку, которой Арсение не помнил. Он выудил еë, чтобы выбросить, но узнал почерк Агнес и решил прочитать. «Я заблокировала тебя в Телеграмме. Не потому что злюсь или не хочу тебя слышать – просто тебе самому это не нужно. Тебе нужно хорошенько подумать над тем, что будет дальше». Арсение шокированно смотрел на эти буквы. Он что, вчера так много выпил? Или вообще – того?.. Он думал, что это какой-нибудь список продуктов для няни или менеджерки, но это была записка для него, Арсение. Он вытащил телефон, только чтобы убедиться, что ему мерещится, а вместо этого и вправду обнаружил себя в чëрном списке у своей невесты. Без возможности писать ей сообщения. Пришлось продолжить читать дальше. «Я же не слепая. Вижу же – как ты каждый день смотришь в окно, с надеждой, и как ты смотришь на меня. Я не знаю, чего ты хочешь от меня, и, думаю, ты сам этого не знаешь. Но мы оба точно знаем, кто тебе на самом деле нужен. Я помню этот взгляд ещë двадцать лет назад. Ты также ждал его в две тысячи пятом. Зачем ты себя обманываешь?» – Блядь, какого хрена... – пробормотал Арсение; пальцы сами нащупали холодное стекло бокала, рука привычным движением опрокинула в горло остатки алкоголя, переночевавшие на столе. Только когда горькая жидкость растеклась внутри, смешиваясь с горечью в душé, Арсение смог продолжить читать. «Я могу любить тебя, поддерживать, терпеть твой алкоголизм, давать тебе всë – но тебе это не нужно. И я не знаю, как тебе помочь. Разве что случится какое-нибудь чудо. Мы с Иоаном пока уехали к моим родителям. Не едь за нами. Разберись с собой. С любовью, твоя Агнес». Бокал со стуком опустился на стол. Гулко забилось сердце, отдаваясь пульсацией в полупустой голове. Арсение поразился тому, как же, чëрт возьми, была права Агнес. Она понимала его лучше него самого... Эта прекрасная, милая женщина, которую он должен был любить, по всем правилам этой жизни – а он не мог. Точнее, он любил еë, но совершенно не так, как любят по-настоящему, один раз в жизни. Когда в руках не вчерашний виски, а креплëное вино – одна бутылка на двоих, и согревающая, сладкая жидкость пьëтся из самого горла, а потом губы встречаются с другими губами, которые точно также минуту назад обхватывали стеклянное горлышко. Когда тишина значит больше слов, и кажется, что жизнь впереди такая длинная, что почти бесконечная, и обязательно ещë будет время насытиться друг другом. Когда томительное предвкушение не менее радостное, чем постельные утехи, и есть силы гулять до утра, позвякивая ключами от пустой квартиры, в которую можно вернуться в предрассветных сумерках, чтобы слиться воедино, душами и телами. Они казались себе тогда такими взрослыми, а сейчас Арсение с ужасом осознавал, что эти двое, из прошлого, были совершеннейшими детьми. Ему было всего девятнадцать... Арсение вздрогнул от странного неритмичного перестука, выныривая из своих невесëлых мыслей – он не сразу понял, что это всего лишь пошëл дождь, и капли ударяют в стекло, как молоточки фортепиано по струнам. Его развезло от алкоголя, записка Агнес лежала перед Арсение немым укором... Он знал, что она была права. Знал, но не мог перестать ждать. Да, он ждал чуда, несмотря на то, что уже утекло с два десятка лет. Ждал, как дурак, потому что не мог иначе. Он пытался себя обманывать, но горькая правда была в том, что тот, второй, из воспоминаний, наверняка уже забыл его. Забыл и вкус вина на губах, и день рождения Арсение – раньше двадцать второго июля присылал хотя бы СМС, но в этом году уже прошло полтора месяца, а в телефоне так и не высветилось заветного имени. Дан. Он забыл. И Арсение тоже забыл – самую малость. Всего лишь забыл забыть его. Его любовь к Дану, этому невозможному человеку, теперь убивала его изнутри – ровно как и алкоголь. Медленно, незаметно, проникая в каждую клеточку тела, она смешивалась с ядом, который он добровольно разливал по жилам. Арсение бы желал вернуть Дана, желал так сильно, что не мог перестать думать о нëм каждый божий день, даже зная, что это глупо и по-детски, что нервное ожидание уже превратилось в нездоровый азарт, даже помня, что Дан сам всë разрушил и ушëл, и никакие слëзы и уговоры тогда ещë юного Арсение не тронули его. Одержимый своей репутацией, он решил, что будет правильнее расстаться, чтобы не дай бог никто не узнал о той любви, что связала их. В тот день тоже было пасмурно – Арсение хорошо это запомнил. Дан ластился к нему, как кот, шепча что-то банальное из серии «дело не в тебе, дело во мне... Я люблю тебя, но мы не можем быть вместе», покрывал его короткими поцелуями сквозь одежду, но на Арсение вместо умиления и грусти уже накатывала злость: он столько раз просил Дана передумать... Он толкнул его в грудь, убирая от себя жадные смуглые руки и горячие губы и прорычал: – Живи как знаешь, как считаешь правильным! Раз ты такой взрослый и всë понимаешь в этой жизни! Плыви, как все! Много лет спустя Арсение стало стыдно за эти свои слова, потому что ему тоже показалось, что пора повзрослеть. А теперь у него вот такая, взрослая и разумная жизнь, невеста и ребëнок – и зияющая пустота в груди, в том месте, где когда-то был Дан. Они оба, сознательно, выбрали жизнь друг без друга, и грех было жаловаться на это. Арсение снова выглянул в окно, глядя на серое небо, окутанное тяжëлыми облаками. Миру наплевать на то, что двое, которых однажды связала просто невообразимая любовь, теперь больше не могут быть вместе – как сменяла осень лето, как плыли тучи по небу двадцать лет назад, так и продолжают сейчас. И тошно смотреть на то, как мир, правильный, простой и упорядоченный, движется вперëд, в то время, как любовь больше не может жить – но и умереть до конца не в состоянии. Арсение был уверен, что знал, что такое любовь, но он ошибался. Любовь – это не чувство. Не секс, не совместное жильë, даже не общие интересы. Теперь, только спустя двадцать лет он понимал: любовь – это Дан. Его тихое, срывающееся дыхание на губах Арсение, его цветастые рубашки, от которых рябило в глазах, его песни, бессмысленные и полные смысла... И время, безвозвратно ушедшее, которое они когда-то безоглядно делили на двоих, не задумываясь о репутации, пока к группе O-Zone не пришла мировая слава, которая и стала для них яблоком раздора. Дан не вернëтся – Арсение не питал иллюзий на этот счëт. Он продолжал надеяться по инерции, даже понимая, что жизнь теперь будет такой всегда. Простой. Правильной. Безукоризненно-безликой. Все так живут. Или большинство. Многие не знают этого состояния непрекращающейся сладкой агонии настоящей любви – порой Арсение даже завидовал им. Дан не вернëтся, даже если, как написала Агнес, случится чудо. С чего бы вдруг ему изменить своë мнение? У него вся жизнь – это сплошное приключение, он не захочет после стольких лет осесть где-нибудь. Да и сам Арсение уже вряд ли сможет переплавить себя так, чтобы снова стать с ним одним целым. Он сам разрушил последнюю их возможность воссоединения, собрав то, что он пытался преподнести людям как O-Zone, игнорируя волны негодования в комментариях и собственное ноющее чувство в груди. Даже их старые песни стали до отвратительного фальшивой заслонкой от настоящего. И теперь эта реальность – его настоящее, а самое истинное и правдивое – это сказки, морок разбушевавшегося воображения... От тоскливого созерцания облаков и дождевых капель на стекле Арсение отвлëк звонок в дверь. «Агнес вернулась», – понял Арсение, нехотя поднимаясь с подоконника. Немного кружилась голова, лицо было тяжëлым и горячим от алкогольных отëков, тело слушалось не очень хорошо, но Арсение уже привык к этому. Даже противная сухость во рту уже не мешала, отодвигаясь куда-то на задворки сознания. Хотел бы Арсение уметь также отодвинуть и боль душевную... Надо было придумать, как объясниться с невестой, но, пока он шëл до входной двери, на ум так ничего и не пришло, так что Арсение просто натянул на лицо привычную милую улыбку и открыл дверь. Он не сразу понял, что у порога – не Агнес. Он мог бы сказать, что не узнал пришедшего, но горькая правда была в том, что Арсение был способен узнать его всегда, среди миллиарда лиц, даже в самом отвратительном состоянии, когда нечëсанные кудри пушились и были небрежно стянуты какой-то дурацкой повязкой, когда вместо стильных рубашек на нëм была поношенная траурная кофта, а лицо, такое родное и знакомое, превратилось в череп, обтянутый смуглой кожей. Так мог выглядеть человек, вернувшийся из тюрьмы или психушки. Или тот, кто провëл несколько ночей под мостом в коробке из-под холодильника, а не суперзвезда мирового масштаба. А глаза, немного навыкате, придававшие худому лицу особую жуткость, смотрели всë также, как и двадцать лет тому назад: жалобно, жадно, с любовью... – М-м-можно?.. – прохрипел гость. – Боже, Дан... – вырвалось у Арсение невольно. Он быстро отступил, давая ему пройти, и Дан проскользнул в дверь, тут же опираясь спиной на стену. Он часто-часто дышал и подрагивал, он выглядел таким слабым, словно от обморока его отделяло одно мгновение. – Что с тобой случилось? Тебе что-то нужно?.. – Дай... Воды... Сердце Арсение дрогнуло. – Пойдëм, – он осторожно протянул Дану руку, и тот с готовностью опëрся на Арсение, широкоплечего и мускулистого, позволяя отконвоировать себя на кухню и усадить за стол. Стыдясь того алкогольного запаха, что въелся во все кухонные поверхности, Арсение быстро спрятал записку Агнес в карман пижамных штанов, бокал из-под виски поставил в раковину и набрал в чистую кружку из фильтра прозрачной студëной воды. Дан пил жадно, как будто его тоже мучил дикий сушняк, а Арсение смотрел, как напрягаются мышцы на жилистой шее, как течëт по подбородку шальная капля, и удивлялся, как ещë он не переломился пополам – таким худым он не был даже в нулевые. – Спасибо... – прошелестел Дан, снова поднимая на Арсение свои мучительно-выпученные глаза. Арсение тут же опустился на стул рядом с Даном, привычным движением обхватывая его щëку, поглаживая большим пальцем по скуле и обеспокоенно заглядывая ему в лицо. – Тебе нужна помощь? – напрямую спросил он, разглядывая Дана и отмечая про себя всë больше тревожных деталей в его облике: неопрятная щетина, порядком припорошëнная белизной; трясущиеся, сухие губы; новые морщины; запëкшаяся корочка вокруг тяжело раздувающихся ноздрей – всë говорило о страшном состоянии человека напротив. И всë же, несмотря на это, несмотря вообще ни на что, он пришëл. И в самом деле – чудо... Дан медленно поднял руку и мягко обхватил пальцами ладонь Арсение, что лежала у него на щеке. Этот жест был таким нежным, таким жаждущим, а его руки – всë ещë столь родными и желанными, что Арсение на секунду блаженно прикрыл глаза, отдаваясь этой нехитрой ласке. Пытаясь до конца осознать, что это не сон, и Дан в самом деле, столько лет спустя, сидит перед ним на его правильной, стерильной кухне. – Я... Я думаю, что я умираю, – отозвался Дан, и Арсение от шока широко распахнул глаза. – Ты идиот? Нельзя такими словами разбрасываться! – рука со щеки скользнула на костлявое плечо, крепко его сжимая. – Я серьëзно, – Дан невесело улыбнулся и отвëл глаза. – У меня был ковид, а ещë... Я наркоман. – Как это – наркоман? – Вот так. Не могу встать с постели без веществ. Сам себя убиваю – и ничего не могу с этим поделать. Я думал, это поможет мне... – Что?.. Арсение напряжëнно вглядывался в лицо бывшего возлюбленного. – Знаешь, почему я пришëл к тебе?.. – вдруг спросил Дан еле слышно. Арсение покачал головой. – Потому что я... До сих пор люблю тебя. И я хочу... Если это конец, Арс... Если это конец, я просто хочу провести его с тобой. Я никого никогда не любил, кроме тебя. Бегал, как угорелый, по жизни, перебрал сотни людей, но никто из них никогда не был для меня настоящим. Последствия болезни и употребление уже скоро доконают меня. Поэтому я здесь. Прости... Прости меня за всë. Арсение шокированно смотрел на Дана ещë с мгновение, а потом приблизился и захватил его в свои объятия. Дан цеплялся за него так отчаянно, с такой нерастраченной, глубинной нежностью, что Арсение не смог сдержаться – и также вцепился в него в ответ, с совершенно нескрываемой тоской. Он так скучал... Дан зарывался израненным носом в его футболку, дышал шумно и глубоко, комкал в пальцах ткань, обхватывал ладонью затылок, прижимался нервно, словно боялся, что отберут, что Арсение сейчас оттолкнëт его; но Арсение лишь притискивал крепче, глотая горькую, вязкую слюну. – Что мне с тобой делать, горе моë?.. – пробормотал Арсение ласково, касаясь воспалëнными губами данова уха. – Что нам обоим делать после стольких лет, скажи мне, чëртов ты идиот... – Кто я для тебя? – спросил Дан невпопад, вдруг оглаживая сухими губами жилку на шее – даже не поцелуй, но такое привычное, успокаивающее прикосновение... Раньше там была эрогенная зона – от одного только прикосновения к этой пульсирующей точке жизни Арсение выгибало от желания. Но сейчас этот жест ощущался иначе: словно радость узнавания друг друга заново. Они уже столько пережили порознь, но их тела всë ещë знали лучше них самих, как взаимодействовать друг с другом. Арсение вздрогнул от этого мимолëтного полупоцелуя, как никогда отчëтливо понимая, что он хочет больше. Хочет снова – всего Дана, так доверчиво расплывшегося в его руках. Доведëнного до предела – и всë равно сидящего сейчас рядом. Его не хотелось отпускать. Это был его Дан, по-прежнему, только его... – Ты – мой ангел, моë самое большое благословение. И самый ужасный демон, моë абсолютное проклятие. Я так тебя ненавижу – и так люблю, чëрт тебя дери... Голос Арсение был сиплым от переполнявших его эмоций. Дан поднял голову, оказываясь близко-близко – и Арсение снова ощутил себя таким непозволительно, невероятно живым... – Но ведь я – ни то и ни другое, – Дан печально усмехнулся. – Тогда кто ты? – Просто странник. Усталый, пожилой, никому не нужный человек. И я просто... Пришëл к тебе, потому что больше не знаю – куда... У меня... – Дан дëргано облизнулся. – Концерты здесь, в Бухаресте в конце месяца, и я понимаю, что это будет полный провал. Но, веришь ли, мне совершенно всë равно. Настолько наплевать, насколько это возможно. Мне нужен только ты. Я измочален, и... Я знаю, что я сам виноват. Что вообще поступаю не очень разумно, что пришëл к тебе, но, честно говоря, я плохо контролирую себя, когда принимаю какие-то решения. Просто я сидел ночами и пытался писать музыку, написать хоть что-то, но даже наркотики почему-то уже не помогают, хотя раньше они заводили мою фантазию. И я понял, что у меня есть всë – и нет ничего. Потому что нет тебя. Да, прости, что говорю это. Сейчас я возьму себя в руки и уйду. И сделаем вид, что ничего не было. Просто дай мне минуту. Арсение слушал этот монолог с болью и состраданием. – Эй... – он снова тронул Дана по щеке. – Я не выгоняю тебя. Не уходи. – А твоя жена?.. – Дан как-то странно заморгал. – Я не женат. Только помолвлен. Арсение тихо фыркнул сам себе: он ведь знал заранее, что не собирается жениться. Потому что он не мог взять на себя ответственность заявить о том, что будет любить эту женщину также, как он на самом деле любил жалкого, тощего гения, трясущегося сейчас в его объятиях. Дан тяжело сглотнул. – Можно ещë попить?.. Арсение кивнул, с готовностью подхватывая кружку и снова наполняя еë водой. Дан опрокинул в себя живительную жидкость, а потом вновь положил голову на плечо Арсение, переплетая пальцы рук, лежащих на столе. Дан был ураганом. Всегда – был элементом хаоса и сейчас, здесь, на пустой чистой кухне выглядел немного нелепо. Кухня в старой квартире Дана была другой – со старыми бежевыми обоями, ещë хранившими воспоминания о Советском Союзе, простым коричневым столом, всегда уставленным коробками с разномастными чаями, которые они привозили с гастролей из разных стран, и они могли валяться прямо на полу, пить вино из одной бутылки, улыбаться и часами болтать о чëм-то. Боже, как это было давно! Арсение осторожно пригладил поредевшие и посеревшие волосы Дана, которые он ещë помнил иссиння-чëрными и шелковистыми – и так любил перебирать их пальцами. Дан с готовностью подставился под это прикосновение, жадный даже до такой безыскуной ласки. Ещë без малого шесть лет назад Дан был сексуальным красавчиком, которого обожали софиты. А сейчас он выглядел настолько потрëпанным жизнью, что Арсение сомневался, что фанаты ему это простят. Впрочем... Иногда казалось, что люди слепоглухонемые в отношении вот таких вот суперзвëзд, как Дан. В отличие от фанатов самого Арсение, которые не стеснялись ему высказывать и за недо-O-Zonе, и за его пьянство, когда он появлялся на рилсах с красной рожей. Странно, что они ещë не заметили, что Арсение и Дан опустились на дно одновременно. – Я вернулся... Сам не знаю – зачем... – выдохнул Дан. – Но рядом с тобой я ощущаю себя так, будто воскрес из мëртвых, честное слово... – И как оно? – с иронией отозвался Арсение. Дан хмыкнул. – Тяжко. Я... Отвык быть живым. – И что же ты хочешь? – Я хочу... Только не смейся... – ресницы Дана дрогнули, щекоча Арсение по шее. – Хочу спать рядом с тобой. Я имею в виду не секс, а просто... Проснуться в одной постели. – А колыбельную тебе не спеть? Дан помолчал, печально улыбаясь. – Ты злишься на меня? – спросил он негромко после паузы. – Я сам не знаю. Наверное... Наверное, злюсь, когда думаю о том, чего ты нас лишил. И когда смотрю на тебя сейчас и понимаю, до чего ты довëл себя... нас обоих, – Арсение хмыкнул, против воли прижимая Дана ближе к себе. – Я... Идиот. Я жалкий человек. Не держи на сердце зла, пожалуйста. Я знаю, что ты имеешь право злиться, но... Пожалуйста, Арс. Просто прими меня. Внезапно Дан всхлипнул, и Арсение тут же взял его за небритый подбородок, заставляя поднять голову и глядя Дану в глаза. Карие. Те самые... Такие болезненные, сейчас они блестели от слëз, и первая скорбная капля уже скатилась по впалой щеке. Арсение аккуратно смахнул еë пальцем. – Пойдëм, – сказал вдруг Арсение, решительно поднимаясь из-за стола, и потянул Дана за собой. – Куда? – удивился Дан. – В спальню. Ты ведь хотел спать в одной постели. Лицо Дана скривилось от боли. – Я не хочу... Лежать на еë месте. – Ты не будешь лежать на еë месте, – нетерпеливо ответил Арсение. – Потому что я сплю в гостевой спальне уже довольно приличное время. Чëрные глаза вспыхнули надеждой, тонкие губы снова дрогнули, изгибаясь в какой-то хрупкой, неверящей улыбке. Арсение стало немного стыдно за своë поведение, но он не мог скрывать это от Дана – никогда не мог. Уж тем более, если Дан просит принять его таким, какой он есть сейчас – то и Арсение не стóит играть святого. Он пытался быть правильным, но много раз в жизни его попытки проваливались, заканчиваясь в объятиях Дана. И то, что происходило с ним сейчас – было не исключением, а правилом, несмотря на то, как далеко всë зашло. – Ты... Не спишь со своей невестой? – прошептал Дан. Арсение невольно закатил глаза. – Да, я кобель, ну что теперь? Мы идëм или нет?.. Дан расцвëл ещë ярче, позволяя, наконец, потянуть себя в комнату. Завидев кровать, больше похожую на развороченное гнездо – Арсение не помнил, заправлял ли еë вообще когда-нибудь – Дан повалился на ворох постельного белья прямо в уличной одежде, такой слабый и беспомощный и одновременно такой родной, будто ему здесь было самое место... Арсение опустился рядом, притягивая Дана в объятия, и он засопел, как котëнок, доверчиво сворачиваясь клубочком в руках Арсение. – Мне жаль, что ты так много боли пережил из-за меня, – сказал Дан надтреснуто. Арсение не знал, что ответить. Он не хотел ковырять старые раны и бросаться обвинениями сейчас, когда любимый человек явился, как чудо, совершенно неожиданно, когда он, такой открытый и больной, лежал рядом, и весь его облик умолял о милосердии. Разве мог Арсение отказать Дану в этом? Он просто вздохнул, и его дыхание мягко подбросило в воздух несколько вьющихся прядей со лба Дана. За окном барабанил дождь, вода журчала до водостокам, еле слышно жужжал холодильник на кухне, и Дан сопел, уткнувшись Арсение в грудь. От постели пахло стиральным порошком, от Дана исходил едва уловимый, химозный дурман – видимо, наркотиков – смешанный с запахом шампуня и мужского тела. Рука Арсение скользила по чëрной ткани его кофты, немного шершавой – она мягко шелестела под пальцами. Это была невозможно-уютная и одновременно болезненная тишина. Раньше Арсение не задумывался, что же на самом деле за зверь этот такой – счастье. Он просто жил. Но теперь жизнь словно поставили на паузу, и именно здесь, в этом тихом, сокрытом от людских глаз месте, вдруг родилось ощущение абсолютного, неизбывного, пугающего счастья. Арсение словно видел со стороны двух соскучившихся немолодых мужчин, чьи тела переплелись так, что невозможно было сказать, где чьи руки и ноги. – Давай не будем об этом, – наконец нарушил молчание Арсение. Дан поднял голову, заглядывая ему в глаза. – Мы так давно не виделись и так любим друг друга – зачем сейчас уже вспоминать плохое? Что-то дрогнуло во взгляде Дана (снова слëзы?), и сердце Арсение отозвалось, как резонаторная струна. Воздух завибрировал вокруг них, когда Дан, судорожно выдохнув, притянул Арсение ближе и коснулся его губ своими – просяще, невесомо... Арсение углубил поцелуй, ощупывая языком обветренную, сухую кожу, чуть прикусывая нижнюю губу. Они завозились в кровати, шурша бельëм и шумно дыша, подаваясь навстречу друг другу с тенью былой молодецкой страсти – и всë с тем же восторженным отчаянием, с которым они привыкли сливаться друг с другом, но теперь в этом почти не было сексуального желания, оставалось лишь понимание: иначе нельзя... Друг без друга – никуда. Через несколько минут Дан отстранился, чтобы глотнуть воздуха, и Арсение погладил его по небритой щеке, наслаждаясь ощущениями. Его чëрный взгляд манил, как необъятный космос, невероятным образом уместившийся в одном-единственном человеке. – Давай тогда вспоминать хорошее... Расскажи мне... Что ты помнишь о нас? – попросил Дан, снова вжимаясь головой в широкую, накачанную грудь Арсение. – Помнишь, как мы были в Диснейлэнде? Дан захихикал. – Ага... Мы фоткались на аттракционах... И Раду отказался идти с нами на американские горки, мы сидели рядом с тобой и визжали... Как дети. – Мы и были дети, – притворно проворчал Арсение. – Точно. Мы тогда и любили, как дети – не думая о последствиях. Во Франции это было... – протянул Дан, мечтательно улыбаясь. – А помнишь этот дурацкий ремейк, который сделали французы? – Хули-хули-ей*, – процитировал Арсение, и оба покатились со смеху, сжимая друг друга крепче. – О, боже, давно так не смеялся! – Да уж... А ты тогда... В другой раз во Франции, раньше – ещë был моим переводчиком, – Дан погладил Арсение по руке. – Ты был для меня всем... – Не так уж и много я переводил. У меня скудный словарный запас, – попытался оправдаться Арсение. Внезапно ладонь Дана, гладившая его, замерла, а на лице мелькнула тень боли и тревоги. – А помнишь... Наш первый раз? Помнишь, как мы поняли, что не можем друг без друга?.. Арсение прикрыл глаза. Это было самое живое, самое сокровенное воспоминание, что он прятал в том уголке полумëртвого сердца, от которого он не отказался бы никогда в жизни, как бы больно это ни было. – Я помню, что ты посмотрел на меня так... Ни до, ни после, ни у кого другого я больше не видел такого взгляда. Ты словно был готов был позволить мне всë, – прошептал Арсение упавшим на октаву голосом. – И я понял, что никуда тебя больше не отпущу. Дан ещë с секунду лежал немой и неподвижный, даже дыхание, кажется, задержал, а потом вдруг завопил, хватаясь за Арсение, как за последнюю, шаткую, но ещë существующую опору, завыл так горестно, как не выли даже волки на луну, и слëзы брызнули фонтаном из его полубезумных глаз, орошая подушку, попадая на лицо Арсение. Он плакал, громко и надрывно, и Арсение ощущал в этом звуке отклики своей собственной боли, годы странствий и разлук, которые заслоняли их друг от друга, обжигающую, неизмеримую любовь и всë то, что они творили с ней. Этот крик разбивал сердце, но он же сигнализировал о том, насколько ещë Дан был непритворно-живым... Арсение почувствовал, что у него тоже щиплет в горле. Он обхватил голову Дана одной рукой, другой перехватывая его поперëк спины, а потом и вовсе перекатился на постели, накрывая его собой. Дан сотрясался от рыданий, благодарно вжимаясь мокрым лицом в домашнюю футболку Арсение, и оставалось только поражаться – откуда были силы на столь мощный звук в этом худом, сломленном человеке... – Тшшш... Тшшш... Не надо, – сдавленно шептал Арсение, оставляя на острых скулах осторожные поцелуи. – Всë хорошо... Всë хорошо, я здесь... – но его глаза тоже уже были влажными, а в горле стоял противный ком. Дан продолжал плакать навзрыд, разрывая голосовые связки, а Арсение укачивал его в своих руках, как в колыбельке, пока слëзы возлюбленного не иссякли, и он не погрузился в поверхностный, беспокойный сон. А Арсение, беззвучно роняя с ресниц тяжëлые солëные капли, прижимал его к кровати, осторожно поглаживая его по волосам и осознавая, что нет ничего больше и важнее на свете, чем его любовь к этому человеку. Любовь как жизнь. Любовь как смерть. Любовь как музыка. Любовь как чудо.