personal sinner.

тягучая тишина кабинета, пробегающая по воспаленным венам, скапливающаяся пульсирующим нарывом в висках. Аккерман не торопится разбавлять его помешательство своим словом — оно и не стоит того, незаслуженное снисхождение. эрвин хмыкает, прикрывая веки, покрытые свинцовой тяжестью, когда подопечный подставляет клинок к кадыку, вдавливая слишком самонадеянно-сильно в беззащитную, тонкую бледную кожу. бездомная шавка, опьяненная обидой; скалящаяся на руку, что швырнула мясистую кость, что ты чувствуешь здесь, стоя позади человека? одурманенного ли твоей покорностью; опущенного ли до единственного животного желания — растолочь, размазать остатки Вашей честолюбивой гордости и выебать Ваше изворотливое тело, Аккерман? имел ли вес в принятом Вами решении случай, когда с присущей откровенностью капитан, обреченный на одни только жгучие влажные ночные мечтания, обратился с прямым вопросом о единственно верном решении неодолимого голода — контакте двух изголодавшихся душ по телесному блаженству.

— это приказ?

— нет. ни в коем случае.

подражание элементарному человеческому сентименту, но Аккерман продолжил, не имея смысла лукавить в высокопарных акцентах:

— в таком случае тебе известно, капитан, что вся моя жизнь и мое сердце давно принадлежат только корпусу, тебе.

ответ истинного воина, без сомнения идущего на смерть; смиту несказанно повезло иметь такого подчиненного и прискорбно было не иметь такого любовника:

— но если хочешь меня выебать, поймай и выеби. тут без моей помощи.

— На что ты рассчитывал, капитан, подвергая отброса нижнего города такому унижению? — процеженные, выплеванные, точно следы трассирующих пуль, остатки податливости пронзают спертое пространство, возбуждают сильнее любой физической ласки. сбитое, мучительно-яростное горячее дыхание на ухо. нечеловеческая пытка благородного больного разума, одурманенного близостью тел, запахом кислого пота сильнейшего бойца, скрашенного дешевым мылом, отдающего в помутненном рассудке отчетливыми нотами ладана. смит усерднее сжимает листы бумаги, испещренные чернилами, будто это закроет воспоминания о вожделенно-сумасбродном нападении на Аккермана: о том, как зияли эти темные озера одержимой ненавистью, стоило эрвину воспользоваться силой, пустить в ход клинок и, отвлекая внимание смертоносным ударом, придавить к полу, возвышаясь над брыкающейся, покоренной добычей. избитой и сломленной, выбившейся из сил от долгого побега от целой толпы солдат эрвина, посланной измотать его. о, капитан бы убил. убил бы от всей той тяжести мыслей повернутого фанатика. смит знал, что у таких зверей, как у его возлюбленного, нет выбора между проигрышем и жизнью: они априори рвут когтями податливую плоть ради восхваления собственной силы. между проигрышем и жизнью, он выберет пиршество тела и кожи, натянутой на крепкий каркас. живого тела. будучи иступленным атеистом, Леви стал его личным божеством. божеством, которое он непременное выхватывал моментами меж улиц, заводил диалог и пробовал безоружно атаковать обаянием, на которое так были падки местные девушки, но не он. в кульминации собственного безумства, маниакальной необходимости, эрвин добился от более преданных и умелых воинов заверения, что они смогут довести Аккермана до белого каления: они были правы и сам смит нанес сокрушающий удар, оглушая мужчину, чтобы связать того и принести к себе. когда смолисто-темные пряди чужих, влажных волос падают на лоб блондина, возбуждение эрвина невозможно скрывать. волосы Аккермана дрожат от сбитого дыхания, овеянного жаром, пробивающего до костей. надменное доминирование, Леви придавливается к спинке кресла так, что разгоряченные тела еще совсем немного и воспламенят последнюю помеху между ними. даже такому сдержанному человеку не дано права избегать изменнических чувств: двояких ощущений, граничащих с плотоядным и желанным. под наплывом резкого импульса мужчина делает неосторожное движение клинком, выпуская каплю крови на сухую, белую рубашку. капля расходится на груди множеством мельчайших брызг. святотатство. пока твердая фигура смита остается непоколебимой, брюнет не сводит глаз с брюк цвета померзшей весенней травы, облегающих сильные, плотные ноги капитана и очевидно выступающий бугорок в области паха. Аккерман замирает, точно хищник на охоте: — получил, но побрезговал взять? — боец морщится с явным омерзением, он давит на нижнюю челюсть тупой стороной клинка, заставляя поднять голову и встретиться взглядами, но эрвин безмятежно закрывает глаза. тогда брюнет рычит, впиваясь свободной рукой в плечо, делая более весомыми последние слова, — мне самому броситься на этот меч или забрать тебя с собой, мой капитан? трагедия, рожденная шекспиром, изученная до стертого языка при повторе мольб. — ты мог убить меня вчера, но не сделал этого, не верю, что промазал, — с раздражающей Леви отмашкой отвечает с привычной теплой хрипотцой капитан, сверкая предательски-чистыми голубыми глазами, — на поверхности другие правила. сгноенный донными уставами и порочными чувствами, смит находит силы бороться с неизбежным, приближающимся семимильными шагами к нему. в тот упоминаемый раз, вчера, когда смит вдавил объект своего зрелого, вылепленного контролем, обожания, руки неминуемо опустились на долгожданную, открытую шею. капитан сдавил большим пальцем бешено бьющуюся жилку, трепыхающуюся точно птаху в силках. скользнул ладонью ниже, по напряженному предплечью, по сгибу локтя, где находился особенно яркий синяк от побега, чтобы мурашки прошлись по спине. Леви недоверчиво дернулся, презрительно скривился, без спешной попытки вырваться, предпочитая рассчитать ход главнокомандующего, на что эрвин лишь сильнее сжал пальцы на шее и руке. примыкал жадными губами к резкой скуле связанного солдата, иступленно целовал куда придется: в висок, близ губ. в жесткую линию челюсти, ловил губами соленую кожу фыркающего в сторону партнера. он то сдавливал, то отпускал, давая раскаленным легким разжигающий глотку кислород. веревки были столь же резки, Леви не поворачивался к робким поцелуям эрвина, ожидая нужного момента, когда ладони капитана наконец упадут на его ребра, чтобы в забывчивости провести отчаянно по ним, а изголодавшимися зубами впиться в плечо. Аккерман резко, выверенно-нетерпеливо надавил на голову эрвина и, отшвыривая того в бок, схватил клинок, который был откинут неподалеку, переворачивая капитана и восседая теперь на нем. изорванная в одном месте веревка, истертая долгим трением пальцами и ногтя, содранных в кровь, лопнула, ослабив давление. ладони эрвина продолжали покоиться на нем, но до нужного опустившись ниже на напряженные бедра. Клинок приземлился в паре миллиметрах от виска эрвина, вонзившись почти во всю толщину дощатого пола. оставил в живых, не обагровенным животрепещущим духом в ритуальном жертвоприношении. в это мгновение — не когда клинок пронесся со свистом у его уха, а когда особливо жесткое выражение лица Аккермана оказалось напротив его — эрвину словно в горло брызнули медицинский спирт, он наморщил брови, отрезвев от предыдущих мыслей, вылез из-под мужчины и в неустанно-отвлеченной манере произнес, отряхивая грязь деликатным жестом с костюма: — диких животных не ловят, чтобы держать в неволе. — будь со мной добровольно, Аккерман, или оставь меня навсегда: мое сердце, мой путь, — подчеркивает смит, без волнений кладя руку на клинок, одними подушками пальцев отодвигая от своей шеи в томительно-долгом жесте, под испепеляющий взгляд брюнета. недолгое молчание повисает меж ними. — насколько сильно потечь должна крыша, чтобы ставить на кон все ради секса, — отрезает мужчина, кладя клинок прямо на рабочий стол, поверх бумаг, в довершение этого он приближает голову к лицу эрвина, будто проверить в этом отчужденном сейчас человеке повадки пришлого безумца, заставившего его летать по кварталу от разъяренных воинов, — похоже, ты достаточно ненормален для того, чтобы привязаться ко мне. будь по-твоему, но если твои действия меня не возбудят, я не побрезгую кровопролитием. без замедлений Леви плавно проводит языком по его щеке с щетиной — влажно, горячо, оставляя первобытный след вместо целомудренных лобызаний. эрвин замирает, не смея дышать, потому что это больше, чем он смел просить: божество снизошло, коснулось, заклеймило. и разум плавится от этой секундной, украденной у ненависти ласки. но в следующее мгновение пальцы Аккермана впиваются в затылок с непозволительной силой, сжимают светлые короткие волосы и резко, безжалостно оттягивают голову назад, открывая горло. боль простреливает шею, словно ломают сколько-нибудь позвонков, но эрвин не сопротивляется — только выдыхает сорванно, согласно, позволяя делать со своим телом что угодно. разве смеет смертный роптать, когда божество являет свою волю? — не смей закрывать глаза, — чеканит Леви ему в лицо, и эрвин послушно распахивает помутненные зрачки, тонет в этой черной бездне, полыхающей презрением. для него это не наказание — откровение: — если ты хочешь меня, то сломай все, что у меня есть. Аккерман жеманно садится ему на ноги, смит чувствует, как сжаты чужие бедра на его коленях, как холодна рука, сжимающая волосы, и ловит себя на кощунственной мысли: его божество тоже чувствует. эту близость. это сладкое, порочное безумие. — я оторву твои крылья, твои надежды и мечты — если обломанные крылья помогут — обломай, — не возражает мужчина, встречаясь с внезапно ухмыляющимся Смитом, что-то меняется в нем в это мгновение. брюнет же по-прежнему холоден, отстранен. Грехопадение. Божественное падение. рука Смита взлетает — не молитвенно, не благоговейно, а так, как того требует ситуация, по-хозяйски, с силой — впивается загребущими пальцами в затылок Леви, притягивая, вдавливая плоть в плоть: чужие губы в свои непокорно, ненасытно. Он целует, как в последний раз, бьется зубами, выдыхает прямо в рот, ведет языком нагло, не волнуясь за ответ партнера. Эрвин убивает божественный образ, воздвигнутый им же. Оставляет вымученный образ ради человека — живого, горячего, сбито дышащего ему в рот, без явной демонстрации удовольствий и с прищуренными глазами: «продолжай, Эрвин, это не то, что я хочу».  леви нетерпеливо, будто то раненый зверь, отстраняется от поцелуя, чтобы получить большего, но ловит каждую кроху внимания: алчный исподлобья взгляд, собственнические крепкие пальцы, вызывающее новые синяки поверх прошлых, призывное притягивание к себе, чтобы потереться набухшим естеством Смита о его бедра. Смит тяжко выдыхает через рот. его-его, лично его капитан — его конец, его погибель и его точная, единственная цель, изламывающая все его желания и мысль в один ненужный вихрь.  пальцы Смита танцующе, свирепо растягивают пуговицы рубашки, распахивая ключицы. он целует ее в беспамятстве, ведет дорожку ниже, к плоской, гладкой груди, всасывает кожу, чтобы оставить багровые отметки. леви слишком вкусный для этого всего, с каждым поцелуем крыше, действительно, течет сильнее. леви запрокидывает голову, и Эрвин слышит— слышит слабый стон, в котором при желании можно расслышать то, что будоражит сильнее утреннего кофе: иступленное желание оказаться в любви. это стон тешащий эго мужчины, он делает смешок. значит, делает все верно, если голос аккермана усиливается, крепчает. с особым трепетом он усаживает Леви на стол, тот с брезгливость вельможи окидывает взглядом бумаги — откуда же в этом маленьком, черством и юркой мужчине столько… столько всего? эрвин засматривается этим, с обожанием, опускает жаркий, замедленный поцелуй на изгиб тонкой брови. умелые руки Смита оказываются у ширинки, расстегивая пуговицу брюк он обхватывает полувставший орган среднего размера и горячей ладонью ведет вверх-вниз, увлекая в еще один забывчивый поцелуй. член крепчает, и самодовольству Эрвина нет предела, улыбается почти в открытую через поцелуй, на это брюнет нетерпеливо толкается в руку, срывая бесцеремонно с рубашки капитана все пуговицы, чтобы наконец, взглянуть на подкаченное тело, украшенное боевыми ранами. как у него. вот бы оставил еще след клинком, помимо красного пятна на рубашке: здесь, поверх пресса, чтобы Смит, глядя на себя утром так же чванливо смотрел — след любимого. пуговицы с дробным звуком катятся со стола, падают вслед за документами. без задней мысли Эрвин гладит спину вдоль позвоночника леви, а тот забывает как дышать, прекращая резкие толчки. мурашки бегут по всему телу, словно таком пробило, а блядские пальцы на ногах аж немеют. прячет взгляд в пол, пока Смит заглядывает, наклоняясь к нему в лицо. проклятый гордый профиль, мощные челюсти, которые так точно передают эту беспрекословную заботу, присущую глубоко влюбленному. — нравится?…понежнее? ощутив изменение в поведении, шепчет прямо в губы Эрвин, а леви на это кусает за кончик носа, не спрашивай, называется. блондин изгибает верхнюю губу в подобии улыбки. не остается в долгу, большим пальцем надавливает на головку, вызывая вынужденный стон сквозь зубы. леви морщится, но не может не проследить за тем, как аккуратно, с этой ебучей аристократичностью спускается мужчина с кресла, чтобы приблизить лицо к его члену, влажному от размазанной рукой смазки. неприятно. будто каждый день делает, бесит и в то же время пиздец как возбуждает. тонкие капитановские губы обхватывают головку, шаловливо он ведет языком по дырочке, а после заглатывает на всю длину, сдерживая рвотный позыв. всасывает как заправская, элитная шлюха щеки. перед тем, как откинуться назад, аккерман ловит покрытый пеленой желания взгляд пасмурных голубых глаз и закрывает свои, чтобы избавиться от пульсирующей боли в голове, созданной этим главнокомандующим, точно снизошедшим с его персонального рая. блять. прислушивается к собственным ощущениям: его пронзает крупная дрожь, по виску бежит капля пота, а чертов Смит, словно выжимает каждую каплю с его члена, только быстрее поднимает и опускает голову, тяжело дыша через нос. пальцами играет с сосками, и от этого везде полыхает, хочется скрыться под этим нескрываемым пожаром страсти. леви открыто стонет, не волнуясь, что это будет слышно в коридоре, их это ебать не должно. ебать должны его — это факт, предрешенный заранее, с самого момента, когда между ними был заключен договор, требующий безвозмездного решения судеб. и когда разрядка кажется близкой, Смит отстраняется под неудовлетворенный выдох леви, тут же сбиваемый его стоном из-за того, что оскорбленный таким Эрвин тут же оказывается у лобка, покрытого темными, жесткими волосками, и целует туда, щекоча языком. горячим дыханием опаляя чувствительный живот. Эрвин поднимается, и вновь их лица на одном уровне, без слов, с испепеляющим желанием в глазах. Капитан обнимает аккермана за талию, целует в шею, чтобы вновь вдохнуть одурманивающий аромат. леви ведет рукой по торсу, спускаясь ниже, обхватывая сквозь брюки член партнера, сдавливая. эрвин шипит, морщится, но терпит, целуя прямо в мочку уха. когда он так согибается, аккерман льнет носом к его венке на шее: он пахнет еловыми, как таежный лес. Капитан не ждет более, атмосфера надорвана до предела, спускает нетерпеливым жестом чужие брюки полностью, а леви так же суетливо берется с его ремнем, наконец открывая вид на твердый, толстый член. Эрвин утыкается в изгиб шеи, целует, леви предоставляет свое тело ему — целиком и полностью, просто для страсти и иступленного желания. упругие мужские бедра, ровный стан, изгибающийся от его бережности для его страсти. без лишних действий Смит входит в него, да, медленно, но леви же не просит пощады, так надо, до одури надо: злостно сжимает зубы, сдерживая слабый скулеж, но с ужасной болью ему приходит ощущение непредвиденное до этого. Эрвин так заботливо гладит его, трет ребра, целует и стонет, что это само по себе возбуждает. его член дергается, а Эрвин обхватывает его мокрой, на удивление, мягкой ладонью. вряд ли он поймет, ведь капитан тут же делает глубокий, повторный толчок, и в этом столько же боли, сколько и ранее, но вместе с аккуратными движениями рукой по его члену, какофония эмоций приносит странное удовлетворение. о любви в такой момент не спрашивают. это и так понятно. и так понятно, когда вместо разрывающей боли смотришь на расслабленное, наполненное желанием лицо Эрвина, на котором наконец разглаживается морщинка на лбу, он стонет, сдавленно и уязвлено — так, как хочется, чтобы всегда; когда ластишься навстречу его рукам и даже делаешь толчки поперек его; когда длинные, почти девичьи белые ресницы дрожат, а капитан с каждым толчком сильнее отпускает контроль и дышит, как после марафона. будь Смит смертью Леви, наверное, он бы согласился принять ее прямо сейчас. Смит хватает своими губами губы возлюбленного и наконец ускоряется, они обнимают друг друга, прижимаясь до неприличного близко, стол утробно скрипит, но Леви ложится на спину полностью, позволяя вбиваться Эрвину во всю длину. Бешеные, точно слетевшие с петель движения. Их стоны смешиваются со скрипом мебели. Ладонь Смита на члене Леви сжимается до предела, до звездочек в глазах, и Аккерман кончает себе на живот, пока Эрвин через несколько толчков заполняет теплым семенем его изнутри. Смит валится рядом на стол, который, пусть и ноет, что-то там скрипит, но остается на месте. не шелохнувшись. ну и качество, черт его дери. умельцы делали. о чем еще думать леви, всматриваясь в потолок, чтобы только не смотреть на нежно-заботливый взгляд рядом? — а теперь ты меня убьешь? — увлекает в объятия Смит, как кот утыкается в подмышку и прикрывает веки, наслаждаясь моментом. — лучше ты меня. или лучше, пусть завтра убьет, после того, как уже отыграется Леви, обламывая крылья этой мужской версии победы Ники где-нибудь в закромах казармы, чтобы уж наверняка кто-нибудь услышал. забавно, Леви хмыкает, а Эрвин прикрывает веки, без возможности остановить отчаянно бьющееся сердце.