Найди меня в лесу

Майк лениво расковыривал вилкой остатки своего уже давно остывшего ужина. Ему никогда не нравились варёные овощи, особенно брокколи, как и всем нормальным американским детям. Но, так как совсем недавно Майку исполнилось семнадцать лет, ребёнком он себя уже не считал. Сутулая спина с выпирающими позвонками хребта упёрлась в жёсткое дерево стула сквозь синюю футболку. Ладонь подпёрла острую скулу, слегка оттянув щёку. Майк, сжавшись на месте, пытался вывести себя из неуютного ощущения в кругу семьи во время приёма пищи. За столом, как всегда, проходили довольно унылые дискуссии: отец постоянно подбирал такие темы, точно пытаясь вывести Майка на конфликт. Те, что для юного неокрепшего разума казались бессмысленными и глупыми. Войны, больницы, политика, люди с их «не такой» сексуальной ориентацией. Всё это — каждое слово — изо рта Тэда Уилера выглядело отвратительно и мерзко. На фоне тихонько работал телевизор, повёрнутый к столу, и Майк сквозь статику шума отвлекался на случайные лица людей, что проходили вдоль работающих камер ещё совсем недавно во время съёмок. В такие минуты, когда сидеть за семейным столом было невыносимо, Майк уходил в закоулки своей памяти, воспроизводя образ Уилла — своего лучшего друга, которого так и не нашли, когда им было по двенадцать лет. Вернее, нашли лишь его тело, утонувшее в толще холодных вод озера, а затем, спустя несколько дней, похоронили. Хоть Майк и плакал ночами, осыпая себя виной во всём случившемся — до сих пор не мог поверить, что всё это было реальным. Правда была сильнее удара поддых: Уилл умер из-за него. По крайней мере, так считал сам Майк. Он всегда вспоминал милую улыбку Уилла, когда ему становилось тошно от своей жизни. Он вспоминал его лучезарные глаза, что светились искренним счастьем на солнце, лицо, обрамлённое мягкой теплотой и любовью. Рисовал его в памяти, собирая заново по частицам живой портрет. Будь сейчас Уилл жив — как он бы выглядел? — Геи отравляют Америку, нашу великую страну, — безразлично сказал Тэд с набитым ртом, даже не отрываясь от тарелки. Его заляпанные толстые линзы очков мутно отсвечивались от лампы. — Они отравляют наших детей, вбивая в голову отвратительную чушь. Что хорошего в сношении мужчин? Они ведь даже род продлить не могут. Просто уроды. Я бы их всех расстрелял к чёрту. Карен устало закатила глаза, подтолкнула тканевую салфетку ближе к Холли, и взяла вилку снова в руки. Нэнси изумлённо подняла брови, столкнувшись с многозначительным лицом своего брата, сидящего напротив. Она заметила, насколько побелело его лицо, и ощутила, какими невероятными усилиями он сдерживался, чтобы ничего не ответить отцу. Не дождавшись ответного взгляда, Нэнси вновь опустила глаза в тарелку. — Тэд, пожалуйста, прекрати так говорить, у нас тут всё же дети сидят, — мать в безмолвном извинении скользнула взглядом по лицам троих её детей. — И прекрати чавкать. Это отвратительно. Тэд сделал вид, что не услышал жену и продолжил свой монолог. — А тот мальчик, что пропал несколько лет назад… Кажется, он был другом Майка? Он же тоже был голубой, да? — с усмешкой сказал отец, и слова его застряли у Майка поперёк горла. Острые скулы напряглись, когда юноша сжал со всей одури вилку между пальцев, едва не ломая её пополам одной силой мысли. — Может, тогда и к лучшему, что он помер. Америка будет хоть немного чище. Майк после этих слов совсем себя не помнил. Не помнил, как вскочил с места, опьянённый яростью. С какой силой он опрокинул стул, и тот с грохотом свалился на пол, ударившись спинкой. Майк не помнил, как швырнул в своего отца остатки ужина. Как истошно закричал на весь дом, спуская с поводка чрезмерную агрессию, бахнув кулаком по столу, точно умалишённый: — Ты отвратительная свинья! Закрой свой поганый рот! — орал он, срывая связки и оставив своё критическое мышление где-то в чертогах разума. Каждое слово было наполнено опасной злобой, скрывавшейся в душе уже долгое время. — Не смей даже говорить про Уилла! Ты даже не знаешь, как его зовут! — Майкл, замолчи! — сурово ответила мать, вскакивая со своего места. Дрогнувшая сдержанность слетела в нелепой попытке защитить мужа. — Не смей так говорить со своим отцом! — Вам всем всегда было наплевать на него! — Майк проигнорировал её, с яростью выплёвывая каждое слово, давясь слюной, как злая собака. — Я один из всего Хоукинса, видимо, действительно всегда его любил и заботился о нём! Да лучше быть «педиком», чем таким отвратительным человеком как мой собственный отец! Майк не помнил, как оказался на улице, как двери дома Уилеров распахнулись, с грохотом ударившись о стену. Кажется, что с деревянного косяка даже слетели петли. Майк выскочил точно ошпаренный, и голову его мгновенно остудил проливной ледяной дождь, единственный, что заставил прийти в трезвые чувства от слепой ярости. Майк бежал, куда глядят глаза, даже не особо думая: стена дождя закрывала дальний обзор; сумерки над Хоукинсом сгущались. Он бежал, кряхтя, пока не заболели внутренние органы. Пока суставы не начало ломить от внезапной нагрузки: Майк никогда не был особо хорош в спорте. Капли дождя болезненно врезались в бледное лицо, точно град. Холод морозной влажной ночи скрутил его мышцы, заставляя замедлиться, а вскоре и согнуться пополам среди пустынной дороги. Лёгкие обжигало: что-то внизу живота отчаянно грозилось разорваться. Майк обхватил долговязыми ладонями свои худые колени, опустив лицо меж сжатых ног. Он чувствовал, что плачет, но слёзы, смешиваясь с дождевой влагой, тонкими ручьями скатывались по бледному лицу. В следующий миг он осознал, что оказался вплоть у дома Байерсов. Непримечательный дом уже как несколько лет стоял заброшен: свет больше не пробивался сквозь заколоченные пыльные окна, из такой же заколоченной двери не выбегали счастливые измученные Джойс, Джонатан и Уилл. Больше не было того уюта, который раньше наполнял это невзрачное жилище. Джойс забрала с собой все счастливые и не очень воспоминания в другой город, оставив позади скромное убежище семейки Байерс. Майк осторожно поднялся на ноги, переведя дух. Его кеды зашлёпали по лужам с приятным чавканьем, развязавшиеся шнурки тяжелой тканью утопали в скопившейся на дороге воде. Он уже промок до нитки, и теперь было не важно, какими тропами он проберётся на задний двор дома. Туда, куда зовёт его сердце. Замок Байерса, казалось, за столько лет ничуть не изменился. На удивление столь хлипкое сооружение оказалось довольно прочным. Даже крыша после стольких лет не просела ни на йоту. Майк любил сюда приходить. Правда, в последнее время он приходил сюда уже не так часто, как раньше. С тяжёлым сердцем и болезненным чувством на глубине души Майк вошёл в шалаш, сглотнув тяжёлый ком в горле. Мокрая одежда тянула вниз к земле, и юноша неуклюже плюхнулся на пол аккурат подле импровизированной кровати. Здесь, внутри, всё было абсолютно так же, как в последний визит Уилла, словно этот мальчик вовсе никуда не пропадал. Словно Уилл никогда и не умирал. Майк бегло прочертил пустым взглядом всё то немногое, что было внутри. Пара пледов, маленькие фигурки из ДнД, которые Майк сам и подарил Уиллу. Всё оставалось так же на своих местах, сохраняя частичку души того самого доброго парня с очаровательными зелёными глазами. Майк прикрыл веки, сглотнув очередной прилив слёз. — Хэй, Уилл, — тихо, нежно начал он, но голос предательски подломился, заставляя слова дрогнуть в холодной пустоте воздуха. — Прости, что я пришёл сегодня так поздно, просто… Майк шумно выдохнул. Перед глазами замелькали образы его умершего друга, последние оставшиеся из детства и берущие своё начало с качелей в детском саду. Майк мгновенно вспомнил ту самую жизнерадостную улыбку Уилла, ямочки на розовеющих щеках, милые кроличьи зубы, такие явные в открытой улыбке. Вспомнил, как Уилл всегда напоминал ему солнце даже в самый пасмурный день. Майк клялся, будь бы Уилл сейчас рядом — с ним было бы так же тепло, как и раньше, несмотря на бушующую стихию вне шалаша. Майк коснулся своей холодной руки, обвил пальцами кожу, воспроизводя все свои тёплые чувства, что всегда испытывал к своему другу; чувства, граничащие с любовью. Невольно у него появилась улыбка на губах, но сразу же исчезла. Все эти нежные воспоминания перечеркнуло всего лишь одно: с того самого ужасного дня, когда безжизненное тело юного мальчика вытащили из ледяной толщи вод на носилках. Уилл не заслуживал этого, совсем не заслуживал. Он должен был быть Солнцем, греть людей своей добротой и милостью, а не лежать в сырой холодной земле, кормя червей. Майк упёрся затылком в настил кровати, со злости вдавливая собственный череп в твёрдое дерево. — Просто мой отец сказал, что то, что ты умер — это хорошо. Боже, я не могу, — с раздражением выдохнул он маленькое облако пара. Кулаки отчаянно сжимали воздух со всех сил до побелевших пальцев. — Он такой козёл. Он даже не знает, как тебя зовут… звали. Это была абсолютная неправда, все его слова. То, что ты умер — это огромное горе, самое большое, что было в моей жизни. То есть, в наших жизнях. Лукаса, Дастина. Дождь не прекращался, даже, казалось, тяжёлые капли ударяли по крыше шалаша с новой, удвоенной силой. Майку было тошно, он отчаянно покрутил головой, сбрасывая наваждение. Он обнял себя, пытаясь немного согреть; в нахлынувших чувствах Майк не до конца осознавал, насколько промокшей была его одежда. Насколько зябко было здесь находиться. Он крепко зажмурился, пытаясь унять бешеное сердцебиение и рвущее грудь чувство одиночества. От несправедливости жизни у него вновь навернулись слёзы, и одна из них скатилась между едва заметных веснушек по белоснежной щеке. — Уилл… Я надеюсь, ты меня тоже вспоминаешь на той стороне, хоть иногда, — прохрипел Майк, уткнувшись лицом в собственные колени. — Надеюсь, что хоть там ты счастлив и любим… Под оглушительный аккомпанемент дождя Майк прикрыл глаза. Что-то тёплое, едва невесомое обволокло его тело, позволяя расслабиться. Он глубоко вздохнул, пропуская отсыревший воздух прямиком в лёгкие и позволяя ужасающей стихии убаюкать его своей природной колыбелью. Едва глаза Майка встретились с черной дремотой, где-то на подкорке сознания послышались шорохи со стороны леса, рядом с замком Байерс.