Father's Day

Лето опустилось на Хоукинс огненным колпаком, из которого нельзя было выбраться. Уилл ясно это ощущал: каждый день ему было тошно от горячего июньского воздуха. Ещё хуже становилось ночью, когда сон не наступал. Лекарства против бессонницы давно перестали помогать, и сегодня голова немного болела, он спал от силы часа четыре. Лёгкий ветер подул Уиллу в лицо, когда Фредди Меркьюри в наушниках запел, наверное, уже в двадцатый раз за неделю: «Is this the real life? / Is this just fantasy?». Уилл очень любил A Night at the Opera. И был сильно смущён тем, что его брат потратил две зарплаты на то, чтобы купить ему хороший плеер. Он старался не благодарить чересчур много, чтобы это не выглядело уж слишком нелепо. Джонатан винил себя за то, что не был дома в ту ночь, когда его утащили в Изнанку, чего Уилл категорически не понимал, но старался не спорить и уважать каждую попытку брата загладить вину (которой, по его глубокому убеждению, никогда не существовало). На учёбу он ехал по привычке; к тому же, находиться дома было тяжелее, а в школе, по крайней мере, можно было охладиться под кондиционерами. А ещё там его ждал лучший друг. Они здоровались у входа и молча доходили до класса. Уилл не был особо разговорчив с утра, а Майк явно не хотел загружать его пустыми разговорами. За это Уилл, всегда отчаянно нуждающийся в ком-то, кто умел бы читать его мысли (потому что проговаривать их всегда было чем-то трудным), был очень ему благодарен. Между ними повисало то комфортное, непринужденное молчание, которое бывает у незнакомцев, не чувствующих себя обязанными друг перед другом. Разве что Уилл и Майк были друг другу самыми близкими людьми на свете. После похищения, особенно после него, это стало чем-то совершенно очевидным. Чем-то, что даже не было смысла произносить вслух. Сегодня День Отца, и по традиции учеников просят нарисовать портреты своих пап. Слыша это, Майк беспомощно разводит руками в знак того, что от задания он не в восторге, так как рисует ужасно и за последствия не отвечает. Уилл пожимает плечами в ответ, ловя его взгляд. Уилл же рисует прекрасно. Все эти месяцы он не выпускал из рук скетчбук, ставший хранителем его мечтаний, желаний и страхов. Он рисовал всё, о чем не был способен сказать, поскольку молчать приходилось о многом. Потому остаться без скетчбука для него было все равно что остаться без мыслей. Уилл знал, что если он проигнорирует задание, ему ничего за это не будет: здесь все были в курсе ситуации мальчика, кое-кто из учителей даже слышал вселяющую ужас аббревиатуру ПТСР (не то, чтобы они знали, как это расшифровывается; не то, чтобы они интересовались, но воспринимали эти четыре грозные буквы серьёзно). Так что с Уилла, как и следовало ожидать, никто не собирался требовать многого, что его успокаивало и при этом злило одновременно. Его бы точно не отругали, не сдай он рисунок. Ведь Уилл не собирался рисовать Лонни. Не потому, что он совершенно не хотел этого делать – практика вряд ли бывает лишней. Но едва ли ему вспоминались черты собственного отца. Отца, который после того, как подержал бы его в объятьях, пошёл бы мыть руки. Зато демогоргонов, охотившихся за ним в Изнанке, он запечатлевал так, словно всю жизнь только и делал, что изображал монстров из другого измерения – линии ложились на бумагу сами, а рисунки всегда отличались особой детализацией. Уилл сжал карандаш. Он не мог нарисовать Лонни. Он даже не помнил цвет его глаз. Наверное, ореховый? Как и у него самого. Это логично, по крайней мере. Что ж... Он уставился на «Пирс Кале» Уильяма Тёрнера, висящую на стене в классе, удивлённый тем, как он раньше её не замечал. Взгляд Уилла был устремлен на небо, изображённое художником, – спокойное и бушующее одновременно. Родное и чужое. Близкое и далёкое. Может, глаза Лонни Байерса были голубыми? Может… В руках у Уилла оказался карандаш коричневого цвета. На листе бумаги загорелись жизнью выразительные, карие глаза. Глаза Майка он мог нарисовать, закрыв свои собственные. Не нужно было сильно задумываться, штрихи появлялись на полотне сами собой, все движения давным-давно отрепетированы. Его пальцы были приучены чертить эти линии годами – как пальцы музыканта, каждый раз находящие нужные струны при игре любимой партии. Руки не ошибались, руки не подводили его и, о, какое облегчение сказать это о карандаше, а не о ружье, из которого Уилл выучился неплохо стрелять, пока выживал в Изнанке. Но теперь, когда рисование по памяти было закончено, Уиллу пришлось повернуться, чтоб разглядеть своего натурщика получше. Он впервые в жизни жалел, что они сидели слишком близко, и тот рисковал, так нежно вырисовывая острую линию челюсти Уилера, находясь в метре от него. Благо, Майк был невероятно увлечён своим портретом, стараясь заставить Теда выглядеть ещё нелепее, чем он получился изначально. Вряд ли он собирался показывать отцу рисунок сегодня вечером за ужином. Уилл впервые жалел, что они были так рядом, и усмехнулся этой мысли, а затем, заметив надвигающуюся в его сторону учительницу, виновато опустил голову и перевернул страницу. Она прошла мимо. Лучше бы мы сидели здесь одни. Украдкой Уилл заметил, что на него косились парни из компании Троя. От Лукаса он знал, что в первые дни его пропажи Майк отвоёвывал пустующее место своего лучшего друга, настаивая, что никто не смеет занимать его парту. Пока Уилл не вернётся. А он обязательно вернётся! Лукас не упоминал, как именно за это Майкла прозвали в классе хулиганы. Свободной рукой Уилл постарался прикрыть скетчбук и продолжить портрет. На самом деле, его мало волновали Трой и его друзья. К тому, что тебя недолюбливают, решил он, привыкаешь довольно быстро. Уиллу было интересно, работает ли это так же, когда тебя любят. Он снова почувствовал себя прикованным к картине из прошлого века. Теперь он завороженно рассматривал свинцовые волны, словно там, в водных глубинах, был ответ на его вопрос. Привычен ли морякам шторм так же, как и штиль? Слева от него Майк тряхнул головой, и его черные локоны небрежно упали на лоб. Нет, к любви привыкнуть нельзя. Уилл бы ни за что не привык. Время, как ему и полагалось, пролетело незаметно. Уилл тотчас принялся собирать свои вещи, как только учительница закончила с похвалой других ребят и попрощалась с классом. Скетчбук с почти законченным в нём рисунком упал в рюкзак самым первым. – Уилл, – мягкий голос за спиной. – Домой сегодня вместе поедем? Уилл, к которому внезапно вернулась почти забытая головная боль, обернулся навстречу Майку: – Ага. Хорошо. Мальчик ожидал увидеть на лице Майка что-то вроде улыбки, но вместо этого наблюдал, как тот нервно поджимал губы, нахмурившись. – Что обсуждаете, педики? – громкий, ехидный голос Троя зазвучал над ухом Байерса. – Не твоё дело, – раздражённо бросил Майк и жестом показал, что им надо спешить. Уилл последовал за другом к выходу, стараясь не встретиться глазами с обидчиком, при одном имени которого у него всегда холодело в груди. Смешно. Уилл не уставал напоминать себе, что демогоргоны в Изнанке были страшнее и, естественно, опаснее обычного школьного хулигана, и бояться сейчас было смешно. Но что-то внутри его содрогалось каждый раз, когда Трой вторгался в их с Майком пространство. Последнее время это происходило чаще. Ну, конечно. Полгода уже прошли. Порядочный срок. Теперь над Уиллом Байерсом снова можно издеваться, как и раньше, да? – А я и не знал, зомби-бой, что твой батя выглядит прям как Уилер, – захихикал Трой, как только они оказались снаружи. Майк прищурился, явно не понимая, о чём речь: – Чего ты несешь вообще? Отстань от нас и иди домой. – А, то есть ты не знаешь, что твой дружок тебе портреты пишет, да? Покажи ему, Уилл. Уилл тут же покраснел до самых ушей. Сердце в груди подпрыгнуло. Господи, нет. Он, конечно, не раз уже дарил Майку его портреты, но ему казалось, что никогда ещё они не были написаны с таким трепетом. И никогда ещё никто не пытался высмеять Уилла за это. И Майк, к огромному счастью Уилла, кажется, совсем не был заинтересован в той чуши, что нёс Трой, сосредоточенный на том, как бы поскорее закончить перепалку. – Что? Да-да. Знаю. Я повторяю, отстань от нас. Трой засмеялся, внезапно схватив Уилера и прижав его к стене: – Ну, вот ты и признался, Майк, – довольная, очень довольная улыбка. – Раз уж сегодня такой праздник, позволь мне сделать то, что сделал бы с тобой мой отец, узнав, что ты, – он ткнул в него пальцем. – Пидор. Знакомые, колючие мурашки забегали по спине Уилла. Майк растерянно посмотрел на него, как бы спрашивая: «неужели это всё закончится… дракой?». Потому что в следующее мгновение Трой уже ударил его кулаком по губе, заставив зашипеть от боли. – Отпусти его! – закричал Уилл. Он инстинктивно бросился к Майку, пытаясь вырвать его из чужих рук. Трой хохотнул: – Не-а. – Отпусти его! – Это был уже не крик, а отчаянный вопль. Уилл налетел на Троя плечом и чуть не сбил его с ног. Воспользовавшись моментом, он схватил Майка за запястье, пока тот, всё ещё не совсем осознавая, что произошло, потянулся свободной рукой к окровавленной губе. – Бежим! Уилл смекнул, что хорошей идеей будет запереться в туалете, который находился в конце коридора, где сейчас как раз поблизости никого не было, так как вся толпа людей шумной кучей направилась к выходу, куда бежать было рискованнее: Трой вмиг догонит их и изобьет. Конечно, поднимется шум, и их немедля разнимут, но наверняка этот отморозок воспользуется ситуацией, чтобы унизить Уилла ещё раз, теперь уже перед всеми. Этого он не мог допустить. Как и вызова родителей по случаю драки. Они не смогли бы объясниться так, чтобы не вызвать подозрений. Животный страх уже в который раз помогал ему соображать. Животный страх рождал необычайную рассудительность. Хотя вот Майк считал, что это качество у Уилла обострилось благодаря играм в «Подземелье и Драконы». Увы, он ошибался. Давай же, Уилл. Соберись. Всего-то небольшая пробежка. Запереться. Переждать. Ты же не от монстров по пустому городу гонишься. И не от пьяного отца прячешься. К ещё одному облегчению Уилла, Майк бегал быстро.

***

Когда Уилл одним весенним вечером забрёл от скуки в библиотеку, он ещё не знал, что откроет для себя то, что перевернёт его сознание. Он не был книжным червём и не упивался строчками так, как упивался, например, музыкой, поэтому его целью было прочитать что-то легкое и незамысловатое. И самое главное – что-то не очень длинное. В ту пору Уилл терпеть не мог толстые тома, поэтому его внимание довольно скоро привлекла тонкая книжка на нижней полке с названием «Превращение». Уилл слегка улыбнулся, прочитав фамилию автора: «Кафка» звучало почти как «кашель». Из библиотеки мальчик вышел бледным. Весь погруженный в себя и в вихрь новых, ранее неизведанных мыслей, он плёлся домой. Его охватила странная, жгучая тоска. Он всегда знал, что с ним что-то не так. Его часто дразнили педиком – из-за одежды же, да? – в любом случае, Уилл верил маме, когда та говорила, что оскорбления говорят больше о том, кто их произносит, чем о том, кому они адресованы. И Уилл ей верил. Наверное. Вообще-то, не совсем. То, в чём Уилл отчаянно не мог признаться даже самым родным людям, грызло его изнутри. И в тот день загрызло окончательно, и что-то умерло в нём еще раз – умерло вместе с Грегором Замзой, который проснулся насекомым, тотчас превратился в обузу для своей семьи, не придумавшей ничего лучше, чем оставить его издыхать в одиночку. Если они узнали бы, кто я есть на самом деле, со мной было бы так же. Теперь, когда Уилл был уверен или почти уверен в том, что слухи, которые распускали о нём по всему городу, были правдой, он не мог знать наверняка, что его собственная семья не отнеслась бы к нему как к мусору. Чему-то ненужному. Его неимоверно пугало, что со смертью Грегора в его же собственной комнате, семье погибшего стало лучше и счастливее жить. В своём воображении (а оно у него, как у любого художника, было бурное) по мере чтения Уилл почему-то воображал комнату Замзы не иначе как шкаф. Уилл поклялся больше никогда не открывать Кафку. Но воспоминания о прочитанном неумолимо окутывали его. Однако Уилл приказал себе сосредоточиться на более важной и насущной задаче. Пока он старательно подпирал дверь шваброй, Майк промывал окровавленную губу, наклонившись над краном. – Подожди, сейчас обработаю тебе рану, – подал голос Уилл. – А? –  Майк выключил воду, чтобы лучше слышать. – Чем это? У тебя аптечка с собой, что ли? – Я всегда ношу с собой аптечку, – едва слышно ответил он. Майк задержал на нём взгляд на секунду и тут же уставился на раковину. Наверное, думает, какой я странный, предположил Уилл. Как в тот раз на их ночёвке, когда Уилл поставил на тумбочке две бутылки с водой – для себя и друга. Один из его ритуалов. Но Майк словно понял, о чем тот размышлял, и поспешил сказать: – Это круто! Ты, знаешь, типа, всегда готов оказать первую помощь. Это круто, Уилл. Спасибо. Тёплая улыбка озарила лицо Майка, хотя на его губах появилась новая струйка крови, и Уилл немного запаниковал. Это, однако, не помешало ему улыбнуться в ответ, потому что слова друга были искренними. Не то чтобы он мог вспомнить момент, когда Майк звучал не искренне (или он не был уверен, что был хорош в том, чтобы это распознать), но было так приятно не ощущать себя чокнутым. Особенно после инцидента с Троем. Покопавшись в рюкзаке, Уилл достал аптечку и подошёл к другу. – Промокни рану, – сказал он, протягивая другу сухую салфетку. Майк послушался. – Сейчас будет щипать, – предупредил Уилл, доставая перекись. – Ничего страшного. Он скривился. – Ой. Прости! – Да ладно, терпимо, – отмахнулся Майк, попытавшись улыбнуться. – Думаю, мы можем скоро уходить. Да и Трой, походу, уже свалил, – в тоне Уилла читалось беспокойство, которое он скрывал без особого успеха. – Конечно, – закивал Майк. – Давай только дух переведём. Уилл тоже кивнул и стал собирать вещи обратно в рюкзак. – Эй, Уилл, – позвал его мальчик. – Никогда не хотел стать врачом? – Пф. Ещё чего. У меня, эм, немного другие планы, – он надеялся, что звучал достаточно уверенно. – Скорее всего, я стану… – Художником, – закончил за него друг. Чёрт. – Ну да. Вроде того. – Можно тебя спросить? Уилл обернулся: Майк не выглядел так, словно собирался ухмыльнуться. Значит, вопрос не будет слишком постыдным. Значит, это не о портрете. Значит… – Можно. – Ты правда меня на уроке рисовал сегодня? Уилл шумно вздохнул. Не смог ответить. Майк уловил его волнение и продолжил: – Ну, я имею в виду, я знал, конечно, что ты не станешь рисовать этого психа… «Псих» – такое прозвище дал Майк Лонни Байерсу. Уилл находил это дико забавным и не мог скрыть легкую усмешку каждый раз, когда слышал это. Но сейчас тревога брала верх. – Были бы сегодня Дастин или Лукас на месте, нарисовал бы их, – протараторил Уилл, обрадовавшись, что нашёл вроде бы нормальное объяснение. – Но их не было. Был ты… Я просто хотел поупражняться. Уилл чувствовал, как это неправильно – вот так вот врать Майку. Он почти никогда этого не делал. Сейчас же это – выход. Но он ненавидел то, что ложь была единственным выходом. Майк же удовлетворённо кивнул, веря Уиллу безоговорочно. – А ты покажешь мне, что у тебя получилось? – Я ещё не закончил. Не успел. Там только набросок… Ложь. Вернее, полуложь. – А покажешь, когда закончишь? – чуть тише спросил Майк. – Эм… Может быть, – робко отозвался Уилл. – Я не знаю. Только если у меня хорошо выйдет. Такой ответ, кажется, устроил Майка не полностью, но он не протестовал и не возражал. Задумавшись, он наконец произнёс: – Жаль, что я не умею рисовать. Уилл был счастлив немного сменить тему. – И что бы ты рисовал, Майкл да Винчи? – улыбаясь, спросил он. – Комиксы, конечно же, – фыркнул мальчик. – В них бы мы с тобой супер-геройски надрали бы задницу коварному и противному Трою. И другим придуркам из класса. – Хм. Но ты мог бы и написать об этом. Типа, рассказ… – Да, конечно. Но вот мой папа всегда повторяет, что на писательстве не заработаешь. Я и сам это знаю. Внезапно мысли Уилла снова обратились к Кафке: как жил он, если он, конечно жил, а не выживал? – Но, – продолжал Майк, жестикулируя. – Блин, быть писателем веселее, чем каким-то служащим в никому ненужной конторе. Интереснее. Ну, и… можно же совмещать, да? Не всем же быть, как мой отец. – Я думаю, можно. Как Джонатан. Он совмещает свою основную работу с фотографией. Ты, наверное, помнишь, как он снимал нас на моём дне рождении. У него это… очень здорово получается. Взгляды Майкла и Уилла встретились. На секунду оба замешкались. – Знаешь, – сказал Майк. – Я понимаю, почему Нэнси так любит твоего брата. – И почему? – Он… просто делает то, что любит. Не стесняясь. То, что делает его самим собой. Уилл повернулся к висевшему на стене зеркалу. Вглядываясь в своё отражение, он часто заморгал, не способный вымолвить ни слова. Я хочу, чтобы искусство отражало жизнь, а не наоборот. Майк подошёл ближе, явно намереваясь проверить, всё ли в порядке. Он замер, услышав нежный, но решительный голос Уилла: – Я.. Я покажу тебе, как я сегодня тебя нарисовал. Глаза Майка мгновенно загорелись. Нет, думал Уилл, он никогда не смог бы привыкнуть к любви. Но как же сильно он этого хотел.