paints that depict time

Всю жизнь любил он рисовать войну. Беззвездной ночью наскочив на мину, Он вместе с кораблем пошел ко дну, Не дописав последнюю картину. Александр любил рисовать. Пожалуй, даже сильнее, чем любой другой див, которому на краткий миг удалось ускользнуть от хозяина и попробовать долгожданную свободу на вкус, а затем, оглядываясь назад, с тоской понимать, что вряд ли такая возможность еще когда-нибудь повторится вновь. Но он был далеко не обычным дивом; и если бы выпал шанс сбежать от руки, крепко сжимающей поводок, то он бы никогда не вернулся назад. Да и Александр сильно сомневался над тем, что его вообще кто-то мог удержать. И все-таки стоило отдать должное людям, что несколько веков развивали и популяризировали искусство, которое не так давно стало неотъемлемой частью его скудной жизни. Рисование стало настоящим спасением от самоуничтожения в холодной Пустоши, которая и не шла в сравнение с удивительным человеческим миром, что почти всегда был наполнен теплом и уютом; но рано или поздно до него все-таки должно было дойти, что это было не только отличным способом сбежать от суровой реальности, но и целой вселенной, с которой не хотелось прощаться, даже когда ему удалось покинуть глыбы льда. Став императором, див не бросил рисовать, наоборот, он развивал этот навык и дальше, и возвращался каждый раз, когда выдавалась свободная минутка. Бывали дни, когда Александр не выпускал из рук карандаш целые сутки, заполняя полностью лист набросками, которые отчего-то ему совсем не нравились, и в конце-концов незаметно для себя переходил на документы; к счастью, эта катастрофа случилась с ним лишь раз, и прежде чем кануть в очередной приступ нового вдохновения, он приводил кабинет в порядок. Поистине странным был тот факт, что после личного знакомства с небезызвестным колдуном Гермесом Авериным такие выходки участились. Не то чтобы див считал – специально для таких случаев он ввел дневник – но если судить по нескольким холстам, спрятанных в самый дальний шкаф, потому что он явно не готов был столкнуться с вспышкой своего ночного озарения в данный момент, то дело было серьезным. Было ли это связано с невероятной силой Аверина или в этом был замешен непосредственно сам колдун? Нет, Александр подумает об этом на досуге, когда будет дорисовывать ту картину, а сейчас ему предстояло собрать вещи, покинуть Пустошь и подготовиться к встрече с именем, которые вот уже пару месяцев вызывало в диве противоречивые чувства, присущие людям.

***

Картины нравились Александру куда больше фотографий. Безусловно, не так давно технологии уже успели опередить время, но вместо нечетких, иногда размытых пленок див отдавал дань верному союзнику – полотну. Да и знать не поскупилась бы отдать несколько сотен на то, чтобы запечатлеть свою красоту на холсте. Но вряд ли кто-то из них не побоялся бы обратиться с этим вопросом напрямую к бывшему императору. – Так нормально? Я уже устал держать цветы, – насмешливо подал голос Кузя, и див моментально вспомнил, где он находится. Поместье Авериных ничуть не изменилось с последнего его визита, о котором так любил невпопад упоминать в разговорах Анонимус. К счастью, честь первого портрета выпала не на нынешнего фамильяра, а на того, кто в будущем им станет. Пускай формально Кузю уже признали целиком и полностью частью графской семьи, но Александр предпочитал думать иначе. – Да. Постарайся не двигаться, – попросил он, беря в руки карандаш. Рисовать на чистом воздухе было легко: набросок был готов уже через несколько минут, руки, скорее на автомате, выводили ровные линии и с плавностью скользили по бумаге, не оставляя при этом никаких пятен от грифеля, что с удовольствием был готов запачкать не только руки художника, но и оставить пару-тройку пятен на белоснежном холсте. Александру нравилось рисовать, не только потому что это увлечение помогло оправится в трудные дни, но и из-за того, что с помощью всего нескольких движений он мог избавиться от всех мыслей. Фигура, стоящая в центре, не давала покоя. Он стер несколько раз букет цветов и нарисовал их заново, но в картине все равно было что-то не так. Может, вся проблема была в ошейнике, а точнее в его отсутствии? Задумавшись на короткое время, он изобразил серебренную цепь, слегка отдаленно напоминающую плеть Аверина. Александр моргнул и непроизвольно сглотнул, невольно вспомнив, что в прошлый раз на его шее красовался точно такой же ошейник. Он был уверен, что и сейчас вещь при нем, просто она была незаметна для невооруженного глаза. Не мог же Гермес настолько ему довериться и отдать поводок Александра в собственные руки? Глупости какие. – Все, можешь немного расслабиться. Осталось только раскрасить, – с легкой улыбкой проговорил див, сразу замечая, как Кузя с облегчением вздохнул и переложил цветы в другую руку. Тем не менее, гуашь он не любил. Несмотря на отточенный навык, в его руках она становилась слишком непослушной и могла в любой момент выйти за нарисованные пределы, сколько бы див не старался, и это просто не могло не огорчать. Перехватив кисть, словно оружие, готовое в любой момент пойти в бой, он переложил ее в левую, и краски стали ложиться куда проще, чем до этого – словно изначально здесь и были. Он не следил за временем от слова совсем, да и не сказать, что в этом была какая-то особая необходимость: если что-то произойдет в Пустоши, его посланники немедленно об этом сообщат непосредственно самому Александру. Лицо было практически готово, но осталась не менее важная ее часть – глаза. Трудность заключалась в том, что у Кузи они были совершенно разного цвета. Добившись идеального оттенка, тот принялся наносить краску на холст, но закончив с правой стороной див совсем не заметил, как Гермес очутился за его спиной. Нельзя было сказать, что он не почувствовал его. Он не мог. Связь слишком сильно забралась под кожу за последние дни, когда Александр множество раз проникал в графский дом без предупреждения, прикрываясь дурацким предлогом; едва ли в этом была какая-то особая надобность – теперь он носил титул императора Пустоши, а значит день, когда они окончательно распрощаются и оборвут сделку, был лишь вопросом времени. Александр медленно обернулся, но вместо ожидаемого встречного взгляда понял, что колдун смотрит куда-то вдаль. На картину. Аверин, не моргая, смотрел на холст с легкой улыбкой. Отчего-то именно сейчас диву захотелось вернуться в Пустошь, открыть шкаф и достать оттуда ту самую картину, чтобы стереть набросок хмурого выражения лица и вместо нее изобразить улыбку. – Не помешаю? – уточнил Гермес, наконец-то оторвав взгляд от полотна. – Помешаете, – ответил вместо него Кузя. – Очень помешаете, Гермес Аркадьевич. Александр будет постоянно на вас отвлекаться и в итоге не закончит картину. Колдун некоторое время смотрел на своего дива, а затем, смирившись, что в его присутствии процесс вряд ли дальше пойдет в гору, произнес: – Позовите, когда закончите. Анонимус хочет поскорее закончить со своей, – он изобразил воздушные кавычки, – картиной галереей. А затем с расслабленной улыбкой удалился в сторону поместья. Александр делает глубокий вдох прежде чем продолжить, совсем не заметив, что присутствие графа Аверина вынудило его задержать дыхание. Но в ту же секунду, когда кисть оказывается в его руках, все идет наперекосяк. Рука непроизвольно дергается, и зеленая краска оставляет на бумаге жирную, ничем не исправимую черту прямо по готовому лицу. Александр моргает в надежде, что сейчас линяя исчезнет, но с каждой секундой она становилась все более отчетливее. Высыхала. – Это можно как-то… исправить? – неуверенно спрашивает див, удивительно быстро оказавшись рядом. Александр слабо качает головой, не в силах поверить, что все часы, проведенные за портретом, теперь были коту под хвост. Почему-то всего одна ошибка могла вызвать в нем бурю эмоций, но, вероятно, все из-за того, что та была непоправимой. Он вздыхает, откидываясь на спинку стула, и взглядом пробегается по почти законченной картине: она была идеальной, руки так и тянулись прикоснуться, но див знал, что краска еще не до конца высохла, а значит вероятность испортить ее еще больше была куда выше, чем казалось на первый взгляд. – Нет такой проблемы, которую нельзя решить, – поучительным голосом произнес Кузя, кажется, вспомнив нравоучения Владимира. – И что же ты предлагаешь? Вместо ответа он молча нагнулся и поднял чистый лист с земли, тот был слегка помят, но, кажется, дива это нисколько не волновало. Не собирался же графский фамильяр и впрямь перерисовывать его картину начисто? Опустившись на траву, он расправил бумагу на колене и принялся что-то старательно рисовать, когда отыскал карандаш, отброшенный немного ранее Александром в приступе злости. Через бесконечное количество минут – именно так ощущалось для дива время, когда предмет находился не в его руках – Кузя протянул законченный набросок и вместо обманчивого ожидания увидеть копию своей работы с белоснежного листа на него смотрела незнакомая женщина из-под стекол очков. – Кто это? – непонимающе уставился на него Александр. – Маргарита! Она работает в доме Гермеса Аркадьевича и очень вкусно готовит. Как-то раз она показывала мне картину, выполненную в подобном стиле. Я предлагаю нарисовать мой и все последующие портреты в такой манере, да и это займет намного меньше времени. Див на время задумался, возвращая внимание к недавно нарисованному эскизу, добавляя несколько деталей. Если портрет будет находиться в овальной рамке, то это определенно подчеркнет уникальность образа, изображенного на полотне, но Александр сильно сомневался, что Анонимус когда-нибудь к нему прислушается. Идея была превосходной, и дело было не только в том, что на работу уйдет всего лишь час, а потому что ее вполне можно было выполнить и акварелью. – Хорошо, – кивнул Александр, доставая новый холст, – пока не говори Гермесу Аркадьевичу о том, что случилось. – Почему? – искренне не понял Кузя. – Он расстроится, – тихо выдохнул Александр, почти виновато. А этого див не хотел. Ни сейчас, ни потом, ни даже в самую последнюю очередь, когда весь мир рухнет, а на его месте останутся разве что обломки. Слишком глубоко в память врезалась реакция колдуна на его творение, а оставлять того ни с чем было бы слишком жестоко. Даже для Александра. В голове уже зародился план: он перерисует картину, бесшумно проберется в комнату графа ночью и оставит полотно у изголовья кровати, а затем исчезнет. Или… или останется.