Чёрный лоскут

An Eater — Matt Martians

      В темноте легко спрятаться. Особенно когда ты всегда был тенью.       Он не знал, когда это началось.       Пытался вспомнить — перебирал дни, как чётки, но пальцы соскальзывали с гладких костяшек времени. Может быть, в тот вторник, когда Акутагава впервые закашлялся посреди их битвы, а Ацуши поймал себя на том, что смотрит не на разрыв в своей защите, а на то, как чужие пальцы вцепились в грудь, сжимая ткань чёрного плаща. Может быть, раньше. Может быть, всегда.       Улицы Йокогамы дышали влажной, тяжёлой грудью. После дождя асфальт блестел, отражая огни вывесок, и город казался нарисованным тушью по мокрой бумаге — размытые линии, расплывчатые пятна света. Вечер облизывал фонарные столбы оранжевым, больным языком, и тени выползали из подворотен, чтобы подышать воздухом свободы, пока люди запирались в своих клетках.       Накаджима стоял за бетонной опорой моста через Каму. Серая поверхность холодила спину сквозь рубашку. Отсюда открывался вид на набережную, где сегодня должна была состояться встреча — он узнал об этом случайно, подслушав разговор в агентстве, но теперь уже не мог отличить случайность от намеренного поиска. Вода внизу текла медленно, маслянисто поблескивая в свете фонарей, и этот звук — тихое, бесконечное шевеление реки — успокаивал и одновременно обострял слух.       Он знал расписание Акутагавы лучше своего собственного.       Знал, в какие дни тот выходит на патрулирование, знал, какие задания получает от Мори, знал, сколько времени занимает дорога от порта до его квартиры. Знал, что по утрам Акутагава пьет только чёрный чай, без сахара. Знал, что перед сложными миссиями он всегда надевает тот самый плащ, даже если погода тёплая. Знал, что у него есть привычка останавливаться у витрины маленькой лавки в переулке за портом — там выставляли бумагу для каллиграфии, тушечницы и кисти. Рюноскэ смотрел на них всегда ровно минуту, ни секундой больше, ни секундой меньше. Ацуши считал. Тринадцать раз считал, и цифра не менялась.       Он изучил это так, наверное, как когда-то в приюте изучал расписание кормёжек — чтобы не пропустить единственный шанс на существование.       В кармане куртки лежал клочок чёрной ткани. Обрывок плаща, оставшийся на заборе после их последней стычки. Край был неровный, оплавившийся — Расёмон отсек эту часть, когда Акутагава уходил от удара. Ацуши носил его с собой уже три недели. Иногда доставал и тёр между пальцами, ощущая жесткое переплетение нитей, и это движение стало таким же естественным, как дыхание. Ткань пахла железом, дымом и чем-то ещё, неуловимым, что невозможно было описать словами — может быть, просто воздухом той стороны, где существовал Акутагава.       Это неправильно.       Мысль приходила всегда именно в этот момент: холодная, отрезвляющая, как пощёчина. Он знал, что это неправильно. Он помнил приют. Помнил, как воспитатели говорили: «Не подходи к другим детям, Накаджима, ты чужой», помнил взгляды, которые скользили сквозь него, как сквозь стекло. Помнил запах казённого мыла и сырого белья, холодные коридоры, в которых его шаги звучали слишком громко, потому что он был один. Он знал, каково это — когда за тобой следят. Когда твое существование становится объектом чужого, больного внимания.       Он становился тем, кого ненавидел.       Но пальцы продолжали гладить ткань.       Почему я не могу остановиться?       Ветер донес запах речной воды и бензина от проехавшей где-то машины. Ацуши переступил с ноги на ногу. Он замерз, хотя не чувствовал холода по-настоящему уже давно, только где-то далеко, на периферии тела.       В тот вечер Акутагава был не один.       Накаджима видел его через реку — острота тигриного зрения позволяла различать острые черты лица даже в сгущающихся сумерках, даже с такого расстояния. Акутагава стоял у парапета, чёрный плащ тяжело лежал на плечах, край его шевелился на ветру, как живой. Рядом с ним стояла Хигучи. Её блондинистые волосы развевались, она что-то говорила, наклоняясь ближе, касалась его локтя, поправляла ему воротник.       Акутагава стоял неподвижно. Как статуя. Как камень. Его лицо не выражало ничего — ни раздражения, ни удовольствия, ни интереса. Только усталая отстраненность человека, который ждёт, когда закончится неприятная обязанность. Он даже не смотрел на неё. Его взгляд его был устремлен куда-то в тёмную воду, в никуда.       Ацуши смотрел. И чувствовал, как внутри разворачивается что-то тёмное и тяжёлое. Не ревность. Нет. Он не имел права ревновать. Скорее — холодное, цепкое удовлетворение, от которого самому становилось страшно.       Она ему не нужна. Смотри, как он отстраняется. Как едва заметно отводит плечо, когда она касается. Как молчит, не отвечая на её вопросы. Губы его даже не шевелятся. Он с ней, потому что должен. Потому что работа. Не потому что хочет.       Хигучи коснулась его руки, но Акутагава отдернул ладонь, спрятал в карман плаща. Жест был почти незаметным, но Ацуши увидел. Увидел каждую миллисекунду этого движения.       Руки, лежавшие на холодном металле перил моста, дрожали. Ацуши сам не знал — от холода или от того, что внутри него пело что-то тёмное и голодное. Он прикусил губу, внезапно чувствуя металлический привкус крови.       Ты ничей. Ты только мой. Нет, не так. Ты ничей. И это значит, что однажды...       Он оборвал мысль.       Она была безумной. Она была опасной. Она пахла приютом и теми взрослыми, которые «заботились» о сиротах, пока никто не видит.       Он просто постоит здесь. Просто посмотрит. Просто убедится, что тот в порядке.       Спустя некоторое время Хигучи ушла. Её фигура скрылась за поворотом набережной, стук каблуков затих вдали. Рюноскэ остался у воды один. Ветер трепал его чёрные волосы, и даже отсюда, с моста за полкилометра, Ацуши видел, как он коротко, сдавленно, прикрывая рот кулаком закашлялся.       Звук не долетал. Но Накаджима слышал его кожей.       Тело дернулось вперед раньше, чем мозг успел отдать команду. Он сделал шаг к перилам, потом второй — и замер, вцепившись в ржавый металл так, что костяшки побелели.       Не смей. Не смей выходить. Он не должен тебя видеть. Никогда не должен.       Акутагава достал из кармана ингалятор, сделал два вдоха, запрокинув голову. Болезненно бледная шея открылась ветру, кадык дернулся. Потом он убрал ингалятор обратно, поправил плащ и медленно, чуть сутулясь, пошел вдоль набережной.       Ацуши смотрел ему вслед, пока чёрная фигура не растворилась в темноте.       Только тогда он заметил, что не дышал всё это время.       Через три дня Ацуши понял, что перестал спать.       Не то чтобы он не ложился — он ложился. В свой шкаф в общежитии агентства. Деревянные стенки были старыми, с сучками и трещинами, пахли лаком и пылью. Матрас, тонкий, продавленный, пах потом и ещё чем-то — может быть, страхом, который въелся в ткань за те месяцы, что Ацуши здесь жил.       Кёка давно привыкла к его странностям, да и кому какое дело, где спит бывший сирота? Она только однажды спросила: «Почему шкаф?» Ацуши ответил: «Там темно. И тихо.» Она кивнула и больше не спрашивала.       Шкаф был маленьким, тёмным, тесным — почти как та клетка, в которой его держали в приюте, когда он был маленьким и плохо себя вёл. Только теперь он запирал себя сам.       Он ложился, закрывал глаза. Но стоило векам сомкнуться, как перед внутренним взором вставало одно и то же: чёрный плащ, развевающийся на ветру, бледная кожа, горячечные глубокие глаза. Кашель, который он слышал даже сквозь стены, даже сквозь сон, даже сквозь собственную смертную усталость.       Акутагава. Всегда Акутагава.       Ацуши вставал и шёл.       Ноги сами несли его по ночной Йокогаме. Он знал все маршруты патрулей Портовой мафии, знал, в какие часы у набережной тише всего, знал, где можно спрятаться так, чтобы даже Расёмон не учуял — тигриная кровь давала ему это преимущество. Он двигался бесшумно, как настоящий зверь, перетекая из тени в тень, и иногда ловил себя на мысли, что ему это нравится.       Нравится быть невидимым. Нравится знать то, чего не знают другие. Нравится быть единственным, кто видит правду.       Он стоял под окнами дома, где жил Акутагава.       Это было не то пафосное здание, которое числилось официальной резиденцией высших чинов мафии. Дом Акутагавы Рюноскэ стоял особняком в тихом районе, окруженный старыми деревьями. Высокие потолки, панорамные окна, просторные комнаты — Накаджима знал это, потому что однажды, когда Акутагава ушёл на задание, он поднялся на его этаж и просто стоял у двери, прижимаясь лбом к холодному дереву, слушая тишину за ней.       Сегодня окна горели теплым светом. Шторы были задернуты неплотно — узкая полоска света падала на ветки клёна во дворе, и в этом свете кружилась ночная мошкара.       Ацуши стоял в тени огромного дерева. Расстояние было безопасным, но сердце всё равно колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он видел, как по комнате движется силуэт. Акутагава ходил из угла в угол, иногда останавливаясь у окна и глядя в ночь. В руке у него была книга — Ацуши видел корешок, тёмный, с золотым тиснением. Он не знал, что за книга, но запомнил цвет, запомнил, как Акутагава перелистывал страницы — медленно, сосредоточенно, касаясь бумаги длинными бледными пальцами.       У тебя бессонница. Как и у меня. Мы оба не спим по ночам. Только ты не знаешь, что я здесь. А я знаю о тебе всё.       Ацуши достал из кармана маленький блокнот. Кожаная обложка, потёртая по углам. Он нашел его на улице полгода назад и начал записывать. Сначала просто даты и места стычек. Потом... Больше.       16 октября. Он кашлял три раза за время патруля. Дважды доставал ингалятор. Один раз не успел — пришлось ждать, пока приступ пройдет там. Стоял, согнувшись, опираясь рукой о стену. Волосы упали на лицо. Я хотел подойти.       19 октября. Сегодня он был у Мори. Вышел через час, злой. Сжимал в руке новый рецепт. Выбросил его в урну у входа. Я достал. Сохранил. На всякий случай.       22 октября. Хигучи снова была рядом. Он позволил ей коснуться своего плеча — на секунду. Потом отошел. Я видел, как она смотрит на него. Она хочет того же, чего хочу я. Но я хотя бы знаю, что никогда этого не получу. И это знание — единственное, что отличает меня от неё. Или делает ещё более безумным?       Ацуши перечитал последнюю запись. Пальцы дрожали мелко, противно, как у старика.       Я знаю, что никогда не получу. Так почему я не могу уйти?       Он поднял голову.       В окне на четвёртом этаже стоял Акутагава и смотрел прямо на него.       Секунда.       Вторая.       Третья.       Сердце остановилось, потом рванулось вскачь с такой силой, что Ацуши показалось — его стук слышен на всю улицу. Он вжался в ствол дерева, зажмурился, перестал дышать. Кора впивалась в спину, норовя порвать или запачкать белую рубашку, где-то над ухом прожужжал комар — звук показался оглушительным.       Он не мог меня видеть. Слишком темно. Слишком далеко. Я в тени. Я всегда в тени. Тень не видна. Тени не существует.       Он открыл глаза.       В окне никого не было. Штора колыхалась от ветра — должно быть, Акутагава открыл балконную дверь. Свет горел по-прежнему, но силуэт исчез.       Накаджима выдохнул. Медленно, стараясь унять дрожь в коленях. Прислонился затылком к дереву, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.       Показалось. Просто показалось. Слишком много ночей без сна. Слишком много.       Но внутри, глубоко, там, где жил тот самый голодный зверь, шевельнулось что-то похожее на надежду. И сразу вслед за ним — липкий, ледяной ужас.       А если нет? Если он видел? Если он выйдет сейчас и найдёт меня? Что я скажу? Что я делаю здесь в третьем часу ночи, под его окнами, с блокнотом, полным записей о нём?       Ужас был таким острым, таким физическим, что Ацуши едва не вырвало. Он прижал ладонь ко рту, сглотнул горечь, рванувшую из желудка.       Он боялся. Боялся так, как не боялся даже в приюте, даже когда его запирали в тёмную кладовку, даже когда избивали до крови.       Потому что если Акутагава узнает — всё рухнет. Этот хрупкий мир, который Ацуши построил из ночей, из взглядов издалека, из записей в блокноте, из клочка ткани в кармане, — он рассыплется в пыль. И Ацуши останется ни с чем. С пустотой, которую ничем не заполнить.       Страх был сильнее, чем голод. Сильнее, чем усталость. Сильнее, чем та тёмная тяга, которая привела его сюда.       И всё же он не ушел.       Остался стоять под деревом, глядя на светящееся окно, дрожа всем телом и не в силах сделать ни шагу прочь.       Утром, когда Накаджима вернулся в Агентство, Кёка ждала его у входа. Она сидела на ступеньках, подобрав под себя ноги, и смотрела на пустую улицу. Рассвет только начинался. Небо на востоке серело, звёзды гасли одна за другой.       — Ты поздно, — сказала она. Не осуждающе. Просто констатируя факт.       — Гулял, — улыбнулся Ацуши. У него была специальная улыбка для таких случаев: мягкая, виноватая, совершенно безобидная. Он много тренировал её перед зеркалом в первые недели, чтобы никто не догадался. — Не спалось.       Кёка посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Снежный демон умел видеть то, что скрыто. Её глаза были тёмными и спокойными, как вода в глубоком колодце.       — Ты похудел, — сказала она.       — Работы много.       — Ты врёшь.       Ацуши замолчал. Что он мог ответить? Что по ночам он не спит, потому что стоит под чужими окнами? Что в кармане у него лежит клочок чужой одежды, который он нюхает, когда никто не видит? Что он знает расписание человека, который должен быть его врагом, лучше, чем собственное? Что он превратился в тень, в сталкера, в чудовище?       — Всё в порядке, Кёка-тян, — сказал он. — Правда.       Она не поверила. Но ничего не сказала. Только кивнула и вошла в здание первой.       В шкафу, куда Ацуши забрался, чтобы поспать хотя бы час перед работой, пахло деревом и пылью. Он свернулся калачиком на тонком матрасе, прижимая к груди куртку — ту самую, в кармане которой лежал чёрный лоскут. Пальцы сами нащупали ткань, сжали, погладили.       Он закрыл глаза и провалился в сон, полный теней.       Прошло две недели.       Ацуши перестал считать дни. Время спуталось в один бесконечный, тягучий ком, где ночь была днём, а день — просто ожиданием ночи. В агенстве на него косились. Куникида однажды спросил, не болен ли он, и Ацуши ответил, что просто устал. Дазай смотрел на него дольше других. Смотрел своими пустыми глазами, в которых иногда мелькало что-то похожее на понимание.       — Ацуши-кун, — сказал он однажды, когда они остались вдвоём в помещении. — Ты ведь знаешь, что иногда люди сходят с ума незаметно для себя?       Накаджима замер. Рука с чашкой остановилась на полпути ко рту.       — Что вы имеете в виду, Дазай-сан?       — Ничего конкретного. — Дазай улыбнулся своей обычной, ленивой улыбкой. — Просто помни: если у тебя появится секрет, который тебя пугает, ты можешь мне рассказать. Я умею хранить тайны.       Он ушел, насвистывая, а Ацуши ещё долго стоял посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё холодеет. Чашка в руке остыла, чай стал горьким.       Он знает. Не может знать. Но он смотрит так, будто видит всё. Будто читает мои мысли. Будто знает про блокнот. Про ткань. Про ночи под окнами.       Страх вернулся. Он всегда возвращался, когда Ацуши меньше всего этого ждал. Сидел внутри, свернувшись клубком, и просыпался от любого шороха, любого взгляда.       В ту ночь Ацуши всё равно пошёл к дому Акутагавы.       Потому что не пойти было невозможно. Потому что ноги сами несли его туда, как иглу к магниту. Потому что внутри уже не осталось ничего, кроме этого. Даже страх отступал, когда он видел тёмный силуэт в окне.       Он стоял под клёном, глядя на тёмные окна. Акутагава сегодня задерживался. Ацуши знал — у него сложное задание в порту. Знал даже примерное время возвращения. Рассчитал, исходя из предыдущих наблюдений.       Он ждал.       В руке он сжимал маленькую коробочку.       Ингалятор.       Новый, дорогой, с улучшенной формулой. Ацуши потратил на него почти все свои сбережения, соврал в агенстве, что купил новую обувь. Он не знал, зачем он это делает. Акутагава скорее выбросит чужой подарок, чем воспользуется. Но Ацуши не мог иначе.       Если я оставлю это у двери, он поймёт, что кто-то был рядом. Он начнёт искать. И однажды...       Однажды что? Найдёт его? Убьёт? Посмотрит в глаза и спросит: «Зачем ты это делаешь?»       Он не знал, чего хочет больше — чтобы это случилось или чтобы никогда не случилось. Страх и надежда переплелись внутри в тугой узел, который невозможно было распутать.       Вдалеке послышались шаги.       Ацуши вжался в ствол дерева, сливаясь с тенью. Сердце забилось часто-часто, по коже пробежался табун мурашек, в висках зашумела кровь.       Рюноскэ вышел из-за поворота.       Он медленно шёл по пустынной улице. Плащ тяжело лежал на плечах, край волочился по асфальту. Он был бледнее обычного — даже в темноте это было заметно. Губы плотно сжаты, брови сведены к переносице. Уставший. Очень уставший. Измученный так, как могут быть измучены только люди с больными лёгкими после долгого дня.       На плече плащ был порван — длинный разрез от лопатки до локтя. Акутагава придерживал рукой край, и в этом жесте было что-то почти человеческое, почти уязвимое. Он шёл медленно, чуть прихрамывая. Остановился у фонаря, достал ингалятор, сделал вдох. Свет упал на его лицо: запавшие тёмные глаза, тени под ними, резко очерченные скулы. Капля крови на нижней губе — видимо, прикусил от напряжения во время боя.       Ацуши смотрел. Смотрел, и чувствовал, как внутри разворачивается что-то огромное и болезненное. Сдавило горло, защипало глаза. Он закусил губу, чтобы не издать ни звука.       Ты почти не можешь идти. Ты болен. Ты слаб. Тебя легко убить сейчас. Но я не хочу тебя убивать. Я хочу...       Чего он хотел?       Он сам не знал.       Акутагава убрал ингалятор, запахнул плащ, поправил порванный край. Сделал несколько шагов к подъезду и остановился. Поднял голову. Взгляд устремился прямо на дерево, за которым прятался Накаджима.       Секунда.       Вторая.       Третья.       Взгляд Акутагавы был пустым, тёмным, немигающим. Как у хищника, который знает, что добыча где-то рядом, но не видит её. В свете фонаря его глаза блеснули — и в этом блеске не было ничего человеческого. Только усталость. Только знание.       Ацуши не дышал.       Мир сузился до этой точки: до взгляда, который прожигал темноту, до чёрного силуэта на фоне фонаря, до бесконечной, растянутой в вечность секунды.       Он видит. Он знает. Он сейчас...       Потом Акутагава коротко и сдавленно кашлянул. Прижал ладонь к груди, отвернулся и вошёл в подъезд. Дверь закрылась с тихим щелчком.       Ацуши сполз по стволу вниз, судорожно хватая ртом воздух.       Ноги не держали. Руки дрожали. В горле стоял ком, который невозможно было сглотнуть. Коробочка с ингалятором всё ещё была в его руке — он сжимал её так сильно, что края впились в ладонь, раздражительной болью отдаваясь в висках.       Я не смог. Я снова не смог.       Липкий, тошнотворный страх накатил волной.       Что со мной не так? Почему я не могу уйти? Почему я не могу перестать? Почему я боюсь, что он увидит, и боюсь, что не увидит, и не знаю, чего боюсь больше?       Где-то наверху зажёгся свет. В просторных комнатах четвёртого этажа задвинулись шторы. Ацуши смотрел на окна и чувствовал, как внутри него что-то необратимо ломается. Трещина ползла по душе, по тому, что осталось от Накаджимы Ацуши, мальчика, который хотел быть хорошим.       Через час он всё-таки оставил коробочку у двери.       Поднялся на четвёртый этаж на негнущихся ногах. Лестница была широкой, с мраморными ступенями — дорогой дом, тихий, пустой в этот час. Лампы горели мягким жёлтым светом, пахло чистотой и чужим, богатым бытом.       Ацуши шёл медленно, стараясь ступать бесшумно. Каждый шаг отдавался в висках пульсом.       Дверь квартиры Акутагавы была тёмно-коричневой, матовой, с медной ручкой. Дорогая дверь. Солидная. Ацуши смотрел на неё и вспоминал, как однажды прижимался к ней лбом, слушая тишину.       Он положил коробочку на резиновый коврик. Придавил её маленьким камнем, который нашел ещё во дворе и сунул в карман специально. Расправил, поправил, чтобы лежала ровно.       Постоял секунду.       Потом ещё одну.       Потом прижался лбом к холодной двери — всего на миг, на вдох, на выдох. Как тогда. Пытаясь вдохнуть чужой фантомный запах.       Закрыл глаза.       За дверью было тихо. Рюноскэ, наверное, уже спал или лежал в темноте, глядя в потолок, как это делал Ацуши в своём убогом шкафу.       Мы оба не спим по ночам. Мы оба больны. Только моя болезнь не имеет названия.       Он отлепился от двери, повернулся и пошёл прочь. Вниз по лестнице. Через пустой двор. Мимо дерева, за которым прятался час назад. В ночь, которая уже начинала сереть на востоке.       И даже не обернулся.       В шкафу, куда он забрался под утро, пахло деревом и пылью.       Ацуши свернулся калачиком на тонком матрасе, прижимая к груди подушку. Достал из кармана блокнот, раскрыл на чистой странице.       Рука дрожала, когда он писал:       24 октября. Сегодня он смотрел на меня. Я не знаю, видел ли он. Но я хочу верить, что видел. Я хочу верить, что однажды он выйдет и скажет: „Я знаю, что ты здесь. Выходи“. И я выйду. И тогда...       Он не дописал.       Потому что не знал, что будет тогда.       Накаджима захлопнул блокнот, сунул обратно в карман. Достал чёрный лоскут ткани, детально рассматривая его, словно пытаясь прочесть то, что ранее оставалось проигнорированным.       Завтра я снова пойду. Послезавтра — тоже. И через неделю. И через месяц. Я не могу остановиться.       Страх всё ещё был здесь. Сидел в груди, сжимал сердце ледяными пальцами. Страх перед тем, что однажды он переступит черту, за которой нет возврата. Страх перед тем, что Акутагава всё-таки выйдет и спросит. Страх перед тем, что он никогда не выйдет.       Я боюсь. Я очень боюсь. Но я всё равно пойду.       Ацуши закрыл глаза.       Где-то далеко завыла сирена. Йокогама дышала своей привычной, преступной жизнью. В шкафу, в маленьком общежитии Вооружённого Детективного Агентства, лежал мальчик, который когда-то хотел просто быть хорошим и спасать людей.       Чёрный лоскут, поднесенный к лицу, пах пылью, железом и тем единственным, ради чего он все еще просыпался по ночам. Может быть, за стеной, может быть, в другой части города, кто-то кашлянул во сне.       Ацуши улыбнулся. Или ему показалось.       Однако, где-то внутри, в самой глубокой темноте, которую он никогда никому не показывал, что-то скреблось. Просилось наружу. Требовало.       Мало. Просто смотреть — мало.       Ацуши зажмурился, вдавливая кулаки в глазницы, пока не посыпались искры.       — Замолчи, — шепнул он в пустоту шкафа. — Замолчи!       Но голос внутри не замолкал.       Он говорил: завтра ты захочешь ближе.