DEADLOCK: Часть 1. Лекарство от смерти.

      Эмили сидела, укутавшись в одеяло, на кровати в своей комнате в общежитии. Окно было приоткрыто и холодный воздух медленно вползал внутрь, колыхая шторы. В полумраке ноутбук отбрасывал на ее лицо бледный голубоватый свет. Девушка смотрела YouTube, бездумно, просто чтобы отвлечься. Алгоритм подсовывал ей странные ролики: интервью, новости, подкасты, старые записи с ток-шоу. На экране сидела девушка, возможно, лет двадцати пяти, красивая, но с выжженным взглядом, как будто внутри нее кто-то вырвал все тепло.       — В тот день... — голос ее дрожал, — мы говорили с ним последний раз. Он был таким, как всегда: шутил, пел, говорил, что все будет хорошо.       Она делала паузу, будто задыхалась от собственного воспоминания.       — Но... — щелчок микрофона, нервное дыхание. — Я слышала странные звуки... словно кто-то перезаряжал оружие, по ту сторону звонка. И он говорил мне... говорил, как любит меня. Я не могла понять, что с ним, в его голосе было и счастье, и... бездна. Мы не бросали трубки до последней секунды.       Девушка уткнулась лицом в ладони и тихо произнесла:       — Прости меня...       Эмили тихо закрыла крышку ноутбука.       — Кошечки, что я смотрю на ночь... — пробормотала она, выдохнув и закрыв глаза.       Ее голова опустилась на колени. Мысли кружились, как птицы, загнанные в стеклянную коробку. Фраза снова всплыла — голос, словно из сна, но слишком отчетливый, чтобы быть сном:       — "Я хочу лишь помочь..."       Она резко подняла голову.       — Это был сон. Сон, Эми. Просто сон, — сказала она вслух, будто хотела убедить не только себя, но и весь мир.       Тишина. Только гудение старого холодильника и редкие звуки шагов в коридоре. Телефон завибрировал, Эмили вздрогнула. На экране уведомление. Она медленно потянулась и взяла его. На экране высветилось:       [Misa Misa]: Не спишь?       Эмили моргнула.       — Черт... — прошептала она.       Пальцы дрожали, когда она набрала ответ:       [psychokid]: Не особо. А ты?       Ответ пришел почти сразу, будто Миса сидела и ждала.       [Misa Misa]: Иногда сны хуже реальности. Так что нет, просто думаю.       [psychokid]: О чем?       [Misa Misa]: О нас. О них. О Headless. Что ты на самом деле о них думаешь, психокид?       Эмили нахмурилась, ее взгляд упал на темный экран своего телефона, в отражении мелькнули ее глаза, красные от усталости.       [psychokid]: Не знаю. Думаю, они что-то знают. Что-то про вирус. Про нас. Может, даже про этих тварей. Но их методы...       Она замялась. Пальцы зависли над экраном.       [psychokid]: ...их методы оставляют кучу вопросов. Они не спасают, они решают, кого спасти. И кого убить.       Сообщение было отправлено. Эмили выдохнула, положила телефон на кровать и прикрыла глаза.       [Misa Misa]: Я в этом чате давно... Написала Misa Misa и три точки внизу экрана застучали как нервный метроном.       [Misa Misa]: Сначала это была какая-то глупая теория, знаешь, как у всех: "А вдруг". А потом... чем дальше смотрела, тем хуже казалось.       Эмили молча смотрела на сообщение. Через минуту она ответила:       [psychokid]: Расскажи. Почему ты в чате?       Через секунду ее осветило сообщение:       [Misa Misa]: Я учусь на врача. Запрещено в чате делится личным, но мне не все равно. Я дала клятву Гиппократа. Мы обязаны лечить, не убивать. Это не про идеологию, это про людей, про плоть и кровь и страхи в глазах их матерей. Когда я увидела, как тот парень с катаной... как он просто выворачивал жизнь из ребят, я не могла молчать. Как можно так жить? Ведь у последних так и не засветились глаза. А у тех что засветились... я не знаю, но может правда их можно вылечить?       Эти строки как будто натянули на комнату еще одно стекло, теперь отголоски казались громче. Эмили читала и снова ощущала тот же холодный прилив, что она не одна с этой мыслью.       [psychokid]: Ты не понимаешь, как это успокаивает — знать, что кто-то еще думает по-человечески.       [Misa Misa]: Я знала, что сюда попадают разные люди. Были и фанатики и те, кто ищет объяснения. Но я не ожидала, что вместо ответов найдем... приказ на убийство людей. Я думала, Headless — про правду, про раскрытие, про факты. Это всегда касалось только монстров, а теперь выходит кто-то взял суд в свои руки. Или это было давно запланировано?       Эмили почувствовала, как внутри нее что-то зашевелилось, болезненное, но и радость, что кто-то разделил с ней ее взгляды. Она набрала несколько строк, но стерла; слова были слишком резкими, слишком мокрыми от чувств. Наконец отправила:       [psychokid]: Если это так — мы должны им сказать. Мы должны показать, что есть другой путь. Что можно спасать, лечить, пробовать понять, а не рубить с плеча. Если я хоть когда-то буду причастна к чьей-то смерти — я этого не переживу.       [Misa Misa]: Ты не представляешь, как сложно говорить это в чате. Они нас видят, мониторят, реагируют. Кто-то скажет: "спасти — значит убить потенциальных монстров", кто-то, что "риск велик". Я понимаю страх. Я каждое утро читаю про новые случаи и думаю: "что делать?" Но я дала клятву спасать. Если Headless слышит, может хочешь верить, может нет — они читают каждый канал. Мы можем попытаться до них достучаться, но надо аккуратно. Никто не поверит в "милосердие" на фоне крови. Нужен план, нужны доказательства, что спасать можно и нужно. Поняла, да?       В ее словах была усталость и в то же время стальное спокойствие, врачебная решимость, которая не про клятвы, а про непреложное ощущение долга. Эмили отбила по экрану, печатая быстрее, чем думала:       [psychokid]: Я не хочу, чтоб кто-то погиб из-за меня, даже если я буду едва знать, или даже совсем не знать этого человека. Если я случайно, хоть как-то, стану триггером, я не смогу себе этого простить, просто сойду с ума. Мы должны им сказать: "Стоп. Есть другой путь. Надо попробовать решить это, вместе с создателем". Но как? Кто нас слушает? Кто поверит рандому из чата?       [Misa Misa]: Мы попробуем поговорить. Мягкая кампания — спасти, а не губить. Через врачей, через тех, кто может говорить на языке науки, а не меча. Мы не можем просто играть в моральных судей.       Эмили читала и ее сердце билось быстрее. Каждое предложение казалось острием, который можно было вонзить в черную завесу, чтобы рассечь ее.       [psychokid]: Но если они начнут подозревать нас? Если Headless не те, кто просто ищет правду, а те, кто готовы убивать ради нее. Что тогда?       [Misa Misa]: Тогда мы будем знать, что сделали все, что могли. Я не хочу жить в мире, где "правда" измеряется количеством трупов. Я не хочу, чтобы мои руки были в крови. Это будет риск, но без риска мы просто смотрим, как мир превращается в пепел и обвиняем друг друга в панике. Я стараюсь быть врачем прежде, чем активистом.       Эмили уставилась на сообщение. Она вспомнила лицо женщины в ток-шоу, слова "прости меня", и снова в ушах прозвучало чужое "я хочу лишь помочь". Она вдруг ощутила удивительную легкость, как будто кто-то открыл окно в душной комнате и впустил туда ночной ветер.       [psychokid]: Ладно, я с тобой, я помогу. Я... я не знаю как, но помогу. Я не хочу быть причиной чьего-то конца.       [Misa Misa]: Спасибо, это уже много. Будь осторожна. Если я что-то увижу, что похоже на подготовку чего-то, мероприятия или новой охоты на людей — немедленно напишу. И помни: мы не идеалы и не идеальны. Мы просто люди, которые хотят, чтобы люди жили, даже в этом чертовом мире.       Эмили откинулась назад и в комнате повисла такая тишина, будто кто-то махнул рукой и остановил часы. Ей хотелось плакать, не от жалости к себе, а от странной, детской радости: кто-то рядом думал так же, чьи мысли были тоже о спасении. Ее пальцы дрожали, когда она снова посмотрела на телефон. Она почувствовала, что внутри что-то переменилось. Был страх, огромный и холодный, но рядом с ним проснулось нечто иное: решимость. Как будто тонкая нить, которую можно было натянуть между людьми, чтобы держать ее и не дать порваться.       — Хорошо, — шепнула она в пустоту, как клятву, — я не дам им убивать. Я попробую заставить их услышать.       Марк сидел у окна своей комнаты, закутанный в старую клетчатую рубашку, которую всегда надевал, когда сочинял музыку. На столе чашка с холодным чаем, блокнот, исписанный чернильными пятнами, размытыми пометками и скрипка, лежащая на коленях, словно в ожидании, когда к ней снова прикоснутся.       — Ты снова уставился в свои тетрадки? Брат, учеба закончилась, лето на дворе, погнали куда нибудь, — сказал Джеймс, зайдя в комнату. — Да, и кстати, закурить не найдется?       — Прости, я занят, есть дела поважнее. И я уже говорил сотню раз что курить вредно, — ответил, Марк.       — Марк, ты можешь хотя бы минуту не щелкать этой своей железякой? — раздраженно сказал Джеймс, закрывая уши.       Марк, не отрывая взгляда от лезвия, провел им круг, снова сложил, щелк и открыл обратно.       — Это не "железяка". Это нож-бабочка, помогает собраться.       — Собраться? Ты звучишь как маньяк перед делом, — фыркнул Джеймс.       — А ты звучишь как тот, кто слишком много говорит, — ответил Марк, крутя нож все быстрее.       Щелк. Щелк.       Джеймс вздохнул:       — Когда-нибудь кто-то подумает, что ты опасен.       — Пусть думают, — Марк усмехнулся. — Главное, чтобы я сам знал, на что способен.       — Ой ну и сиди тут сам, думал прогуляешься со мной, чтобы ты снова не был один. Ну ладно, как знаешь. Всех благ, а меня ждут девчонки. Покажу им свою группу! — возмущенно сказал Джеймс, уставившись в телефон и вышел из комнаты.       Марк уже третий день пытался закончить мелодию, которую начал писать после того вечера с Эмили. Она не выходила у него из головы, не только из-за красоты или загадочности, а из-за того, как она слушала. Как будто ловила каждую ноту, каждую паузу, как будто сама становилась частью этой музыки.       Он назвал композицию "Лишь бы не видеть мир без тебя воочию". Сам не знал почему, просто эти слова вырвались изнутри, когда он в очередной раз переписывал первую строчку из блокнота. Может, потому что в мире, где все рушилось, оставались только такие мгновения, тихие, личные, честные. Смычок дрожал в его руке. Он сыграл несколько нот, мягко, будто боялся разбудить кого-то спящего. Мелодия была печальной, но не безысходной. В ней звучала нежность, страх потери и странная благодарность за то, что она, Эмили, вообще есть.       Экран телефона вспыхнул.       [E]: Привет, композитор :)       Марк улыбнулся, сердце тут же начало сильно стучать.       [Марк]: Привет, я как раз думал о тебе. Вернее... о той мелодии, которую мы слышали тогда.       [E]: Серьезно? 😏 Это была магия, у меня мурашки были. Я до сих пор помню, как этот орган вибрировал в груди. Кстати, спасибо за тот день. Он был... особенным.       Он посмотрел на экран, задержав дыхание.       [Марк]: Это был лучший день. Правда. Я давно не чувствовал себя так спокойно.       [E]: Да, только ты был таким серьезным. Я все думала, почему 😄       [Марк]: Боялся сказать что-то глупое. Или слишком честное.       [E]: А быть честным это плохо?)       [Марк]: Иногда страшно. Особенно, когда не знаешь, как человек отреагирует.       [E]: Тогда просто скажи, а я обещаю не убежать.       Он засмеялся вслух, и звук его смеха странно прозвучал в тишине комнаты. Он быстро набрал:       [Марк]: Я писал музыку. Хочу кое-что тебе показать. Поможешь дописать?       [E]: Музыку? Ты серьезно? Конечно помогу! А как она называется?       Марк замер, пальцы повисли над клавиатурой.       [Марк]: Пока без названия 😅       [E]: А, значит секрет! Ладно, интригу держишь. Когда встречаемся?       [Марк]: На следующей недели, если не занята?       [E]: Для музыки я никогда не занята 🎻       Он отложил телефон, чувствуя, как внутри разливается мягкое, медленное тепло. Все было просто и от того невыносимо прекрасно. Марк посмотрел в окно: на улице гудел трамвай, фонари отражались в мокром асфальте и ему вдруг показалось, будто весь город играет с ним в унисон, тихо, печально и немного светло.       Марк взял скрипку и снова коснулся струн. Звук был другим, живым, будто в нем появилась душа. Он закрыл глаза и перед ним всплыла Эмили, сидящая на ступенях оперного театра, смеющаяся, как в тот вечер, когда они распугивали голубей и ловили закат в ладони.       Он тихо прошептал, будто признаваясь самому себе:       — Ради тебя стоит снова учиться дышать.       Он поставил в блокноте пометку:       "Лишь бы не видеть мир без тебя воочию — вариации для двух голосов."       На полях он приписал карандашом:       "Когда она услышит — поймет."       Этой ночью он долго не ложился. Скрипка пела до самого рассвета, а за окном медленно оживал город, будто в ожидании новой мелодии.