Темные кресты

Ледяная рука легла на лоб Эбби, выдергивая его из цепких объятий сна. Он вздрогнул, прежде чем открыть глаза, уже зная, кто это. Энгель стоял над его походной койкой, его лицо, освещенное тусклым светом зари в узком окне, было высечено из камня непоколебимой веры. —Вставай. Уже восемь часов, — голос Энгеля был низким и ровным, как погребальный звон. Он уже был в полном облачении, кресты и печати отливали холодным серебром на его груди. Эббигейл с подавленным стоном откинул тонкое одеяло. Воздух в каменной келье был сырым и пах ладаном и пылью. Он встретился с ним взглядом, чувствуя, как знакомая тяжесть — не доспехов, а всего этого — снова опускается на его плечи. Парень видел давно привычный фанатизм в глазах Энгеля, что давно напрягало яблочного. — Да, да я встаю, — прохрипел Эбби, высвобождая запястье, но их пальцы сплелись на мгновение дольше, чем было необходимо. Тишина между ними натянулась, густая и звонкая, нарушаемая лишь их дыханием. — Ты знаешь, что сегодня за день, Эббигейл, — произнес Энгель, его взгляд не отрывался от лица парня. — День, когда мы должны напомнить им, что надежда еще жива. Эбби отвернулся, уставившись на потрескавшийся потолок. Надежда. Это слово давно потеряло для него всякий смысл. Он видел, как люди, измученные страхом и невежеством, цеплялись за любые приметы, за любые ритуалы, которые, как им казалось, могли защитить их от тьмы. Но эти суеверия, эти пустые обряды, лишь глубже погружали их в пучину отчаяния, делая их легкой добычей для тех, кто питался их страхами. — Я знаю, — ответил он, его голос был сухим и безжизненным. — День, когда мы будем размахивать святыми реликвиями и произносить слова, которые никто уже не понимает. День, когда мы будем делать вид, что спасаем их, пока они сами себя не уничтожат. Энгель сжал его руку крепче. — Это наша клятва, Эбби. Наша обязанность. — Скорее невероятный фарс, — прошептал Эббигейл, чувствуя, как внутри него поднимается знакомая волна горечи. Он помнил времена, когда верил. Когда каждый демон, которого он изгонял, был победой, когда каждый спасенный человек был доказательством того, что его борьба имеет смысл. Но теперь… теперь он видел лишь бесконечный цикл насилия и страха, в котором он сам был лишь одним из винтиков. — Ты устал, — сказал Энгель, и в его голосе прозвучала нотка понимания, которую Эбби редко слышал. — Я вижу это. Но мы не можем сдаться. Не сейчас. Парень наконец поднялся, его тело ныло от недосыпа и тяжести прожитых лет, которые казались ему вечностью. Он посмотрел на своего "друга" , на его непоколебимую верность, которая казалась ему одновременно и восхитительно, и пугающей. Эбби не ответил лишь тихо хмыкнул и поплелся в общую ванну. Энгель проводил его взглядом, пока тот не скрылся за тяжелой деревянной дверью. В его глазах не было ни упрёка, ни осуждения, лишь та же непоколебимая решимость, что и всегда. Он знал, что слова Эббигейла ранят, но также знал, что за этой горечью скрывается боль человека, который когда-то верил так же сильно, как и он сам. Эбби стоял под струями ледяной воды, пытаясь смыть с себя не только сон, но и тяжесть собственных мыслей. Каждая капля казалась напоминанием о том, как мало осталось от его прежнего «я». Он был словно выцветшая фреска, где когда-то яркие краски выгорели под солнцем разочарования. Когда он вернулся в келью, Энгель уже ждал его, держа в руках два грубо сшитых балахона с рисунками крестов на них. Один он протянул ему. — Надень это. Сегодня мы будем среди них. Яблочноголовый взял одежду, ощущая под пальцами шершавую ткань. Он знал, что это значит. Сегодня им предстояло выйти на площадь, где толпились люди, и провести свой ритуал. Ритуал, который должен был вселить в них надежду, но который для Эббигейла стал лишь очередным напоминанием о его собственном бессилии. Он натянул балахон, чувствуя, как он сковывает движения. В зеркале, которое висело на стене, он увидел отражение человека, которого едва узнавал. Глаза были потухшими, а на лице застыла маска усталости. — Ты готов? — спросил Энгель, его голос снова обрел ту ровность, которая всегда так раздражала Эбби. Парень кивнул, не в силах произнести ни слова. Он знал, что по-другому не может быть... как и выбора. Они вышли из кельи, и холодный утренний воздух ударил в лицо, яркий солнечный свет бил в лицо, а птицы приятно щебетали, будто пытаясь принести краски в это утро, но внутри Эбби не было ничего, кроме усталости, грусти и... пустоты. Площадь уже заполнялась людьми — измученными, испуганными, но всё ещё цепляющимися за каждую крупицу света, которую могли найти. Их глаза, полные тревоги и надежды, устремлялись к двум экзорцистам, словно к последнему оплоту в этом безжалостном мире. Эбби шел рядом с Энгелем, чувствуя, как тяжесть балахона и ожиданий давит на него с каждой секундой. Он слышал шепоты, молитвы и проклятия, смешанные в едином потоке отчаяния. Люди смотрели на них как на спасителей, но в глубине души парень знал — спасение было иллюзией, а их ритуалы не более чем суеверия. На возвышении, украшенном древними символами и свечами, уже стояли старейшины и священнослужители, готовые начать утреннюю церемонию. Энгель повернулся к другу, его глаза горели решимостью. — Братья и сестры, сегодня мы, как и всегда, не только воины света, но и надежда! — начал один из священнослужителей. Он начал читать молитву, слова древние и могучие, но для Эбби они звучали как пустой звук. Он смотрел на толпу, на их лица, искаженные страхом и ожиданием, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Он был экзорцистом, воином света, но сейчас он чувствовал себя лишь обманщиком, играющим на чувствах отчаявшихся. Когда молитва закончилась, площадь погрузилась в тишину. Люди ждали чуда, ждали знака, который подтвердил бы их веру. Энгель повернулся к нему, его глаза сияли триумфом. — Ты видел, Эбби? — спросил он. — Они верят. Они снова обрели надежду. Парень лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. Он знал, что это лишь временное облегчение, что скоро страх вернется, и люди снова будут искать спасения. Но сейчас он не мог ничего изменить. Когда толпа начала расходиться, к ним подошел один из старейшин. — Братья, — сказал он, обращаясь к Энгелю и Эбби. — Нам нужна ваша помощь. На севере, в деревне Ольховая, появились признаки порчи. Люди болеют, скот дохнет. Мы боимся, что это дело рук темных сил. Он почувствовал, как внутри него поднимается знакомая волна усталости. Новая задача, новое путешествие, новые надежды, которые, скорее всего, будут разбиты. Он посмотрел на Энгеля, который уже кивал, готовый принять вызов. — Мы отправимся немедленно, — ответил Энгель. — Мы не позволим тьме победить. Эбби вздохнул. Он знал, что это его долг, его клятва. И хотя он больше не верил в чудеса, он знал, что должен продолжать бороться. Ради тех, кто еще верил. Ради тех, кто нуждался в надежде, даже если она была лишь иллюзией. Он повернулся к Энгелю, и в его глазах, несмотря на всю усталость, мелькнула тень прежней решимости. —Да, — сказал он, и в его голосе, хоть и тихом, прозвучала нотка смирения и готовности к неизбежному.

***

Когда они наконец добрались до деревни, их встретил унылый пейзаж. Дома стояли пустыми, окна зияли черными провалами. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гнили и страха. Люди, которых они встретили, были бледны и измождены, их глаза потухли от безысходности. — Что здесь произошло? — спросил Эбби, его голос был хриплым от пыли и усталости. —Порча, — ответил старейшина, его голос дрожал. — Она пришла из леса. Сначала заболел скот, потом люди. Они слабеют с каждым днем, их тела покрываются язвами, а разум туманится. Эбби посмотрел на Энгеля. В глазах его друга горел тот же огонь, что и всегда, но теперь в нем была и тень сомнения. Даже непоколебимая вера Энгеля не могла полностью заглушить ужас, который они видели перед собой. Мужчина, увидев, что двое парней готовы, повёл их к паре. По виду обычные люди из среднего класса. — Это Лили и Хэнк, они родители бедняжки, которая стала вместилищем нечести. — Спокойно говорил он, представляя пару. — Погодите, родители? — с небольшим удалением повторил Эбби. — То есть наша цель — это ребёнок. — Все верно господа экзорцисты. — Мы сделаем все, что в наших силах, — внезапно и твёрдо произнес Энгель. Их провели к самому старому дому на окраине деревни. Дверь скрипнула, открывая взору полумрак, пропитанный запахом болезни и отчаяния. В углу, на грубо сколоченной кровати, лежала девочка. Ей было не больше одиннадцати, но ее тело было измучено, словно она прожила долгую и тяжелую жизнь. Кожа была бледной, почти прозрачной, а глаза, широко распахнутые, смотрели в никуда, отражая лишь боль и страх. Одежда была измотанной, а руки и ноги в шрамах. Рядом с ней уселись ее родители, их лица были изборождены морщинами горя, а руки сжимали тонкую, дрожащую ручку дочери. Энгель подошел ближе, его лицо было сосредоточенным, но в глубине глаз мелькнула тень скорби. Он начал читать молитву, его голос звучал твердо, но в нем уже не было той прежней уверенности. Слова, которые когда-то казались ему щитом против тьмы, теперь звучали как последний, отчаянный крик. Эббигейл наблюдал за ними, чувствуя, как внутри него поднимается знакомая волна бессилия. Он видел, как родители девочки сжимают ее руки, как их губы шепчут слова утешения, которые, казалось, не достигают ее. Он знал, чем это закончится все таки это не в первый и не в последний раз. Молитва закончилась. Тишина, повисшая в комнате, была оглушительной. Энгель с грустью приблизился к уху девочки и тихо прошептал. — Прости меня за это. — Сказал он, доставая лезвие, которое вонзилось в шею, издав отвратительный звук. Ее глаза закрылись, и на лице застыло выражение покоя, который пришел слишком поздно. Родители заплакали, их рыдания сотрясали тишину, словно последние отголоски угасшей надежды. Эббигейл отвернулся, не в силах смотреть на это зрелище. Он чувствовал, как его собственная душа сжимается от боли. Он был экзорцистом, воином света, или просто способом суеверных скинуть свои проблемы и решения на кого-то другого. В любом случае он не смог спасти эту маленькую жизнь. Энгель подошел к нему, его плечо коснулось плеча Эбби. В его глазах не было триумфа, лишь глубокая, всепоглощающая печаль. — Мы сделали все, что могли, — тихо сказал он. Парень лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. Он знал, что это правда. Они сделали все, что могли. Но этого оказалось недостаточно. И в этот момент, стоя над телом умершей девочки, он понял, что даже самая непоколебимая вера не может остановить смерть. И что иногда, даже для воинов света, единственное, что остается, — это смириться с неизбежным. На улице уже сгущались сумерки, и холодный ветер завывал в домах деревни. Эбби и Энгель шли молча, их шаги глухо отдавались в тишине. Вокруг не было ни души — люди, казалось, боялись выходить из своих убежищ, но от чего: от того, что они сами надумали, или чего-то большего? Внезапно со стороны леса послышался нечеловеческий крик, который слышали все. Крик был как лезвие льда, вонзившееся в спертый воздух деревни. Не животный, не человеческий. — Мы должны проверить! — твёрдо сказал Энгель. — Да, я пойду, а ты иди к крайней деревне, оттуда жди меня, если я не вернусь через четыре часа, то уходи. Энгель хотел возразить, но увидел в потухших глазах друга не просьбу, а приказ. Он лишь молча кивнул.

***

Лес встретил его густым мраком, и каждый шаг давался с трудом. Ветви деревьев скрипели, будто шептали ему что-то на ухо, а под ногами хрустели сухие листья, напоминая о том, что всё когда-то умирает. Эбби прислушался. Вначале он не слышал ничего, кроме ветра и своего дыхания. Но потом… потом он почувствовал. Что-то холодное, липкое, будто паутина, обвивающая его разум. Пройдя ещё немного, перед ним встала заброшенная церковь. — Хм, иронично, — прошептал парень, приоткрывая деревянную дверь, которая уже разваливалась. Он прошёлся по залу, где когда-то читали молитвы и пели хоры, но теперь здесь не было ничего, кроме тишины, что успокаивала парня, пока резко не раздался хруст дерева со стороны входа. Эбби моментально повернулся на звук, увидев девушку с длинными и красивыми волосами, ярко-красным и, скорей всего, дорогим платьем, но, несмотря на то, что внешне она выглядела безобидно, в ней чувствовалось что-то нечеловеческое... Чужое. Экзорцист вытащил крест и начал молиться. — Отче наш, Иже еси на небесе... — шептал Эбби. — Да святится имя Твоё... Да приидет Царствие Твоё, да... Неожиданно для него девушка появилась прямо перед ним, выхватил крест из рук, после чего она... поклала его из руки в руку и вернула ему. — И для чего это? — спросила она с ухмылкой. — Я думала, ты не веришь во всё это, или ты просто начал молиться от страха... Верно? Эббигейл почувствовал, как холодное железо клинков становится тяжелее. Это не был демон. Это было что-то из суеверий, что-то, что люди сами выкормили своим страхом. — Кто ты? — его вопрос был скорее выдохом, усталым. Она шагнула ближе, и свет лампы дрогнул. —Я то, что ты истреблял. Я то, что осталось. Кожа её при движении казалась не совсем кожей — она мерцала, как поверхность глубокой воды. Эббигейл знал процедуры. Знакомые движения: порошок, клинок, определённые слова. Но его рука не поднялась. Вместо этого он почувствовал, как усталость, та, что жила в его костях годами, вдруг стала живой, тягучей и притягивала его к этой странной, нечеловеческой форме. — Знаешь, Эбби, люди боятся пустоты больше, чем нас, — сказала она, и её рука, холодная и странно гладкая, коснулась его щеки. Контакт был электрическим — не болью, а разрядом того самого опустошения, которое он носил внутри. — Что? О... о чем ты и... откуда знаешь моё имя? — говорил парень со страхом, медленно уходя от демонессы, но его схватили два отростка, которые притянули его ближе к ней. — Прости забыла представиться. Я Алиса а нащет вопроса... я давно наблюдаю за твоими подходами. Знаешь не каждый день увидишь того кто тоже устал от всего. Она отпустила его, но не отступила. Её глаза, казалось, светились изнутри тусклым, призрачным светом, отражая пламя лампы, но не его тепло. Эббигейл почувствовал, как его собственное дыхание стало прерывистым, как будто воздух в церкви стал гуще, насыщеннее чем-то неведомым. — Что ты имеешь ввиду под тоже? — Ну как же ты устал от суеверий людей того что не винные умирают и страдают, а я устала от однообразия мучить и убивать конечно весело, но и это надоедает. — Ты хочешь сказать, что тебе скучно? — Эббигейл не мог поверить своим ушам. — Ты, существо, которое питается болью, устала от своей работы? Алиса склонила голову, её длинные волосы рассыпались по плечам, словно тёмный водопад. — А ты, Эббигейл Малум, устал от своей. От вечной борьбы, от бессмысленных жертв, от того, что мир продолжает погружаться во тьму, несмотря на все твои усилия. Ты видишь, как люди сами себя уничтожают, как их страхи порождают чудовищ. И ты, как и я, видишь эту пустоту. Она сделала ещё один шаг, и теперь Эббигейл мог разглядеть тонкие, почти прозрачные нити, исходящие от её пальцев, словно паутина, но сотканная из теней. — Мы оба наблюдаем. Ты пытаешься исправить, я — наслаждаюсь. Но разве это не одно и то же в конечном итоге? Мы оба видим истинную природу вещей. — Нет, — твёрдо сказал Эббигейл, хотя его голос дрожал. — Я борюсь за свет. За надежду. — Хм не похоже особенно в последнем заднее. Но знаешь я тоже борюсь за реальность, — парировала Алиса, её голос стал тише, почти ласковым. — За то, что есть на самом деле. Ты думаешь, твои молитвы что-то меняют? Они лишь отсрочивают неизбежное. Люди всегда найдут, чего бояться. А страх — это пища. Моя пища. И твоя, если ты позволишь ему поглотить тебя. Она протянула руку, и Эбби почувствовал, как его собственная рука непроизвольно тянется к ней. Не страх, а странное, тягучее любопытство. — Ты устал, Эббигейл. Я вижу это. Устал от вечной битвы, от того, что твои победы так мимолётны. А я могу предложить тебе покой. Понимание. — Покой? — Эбби усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Ты предлагаешь мне стать таким же, как ты? — Я предлагаю тебе увидеть мир таким, какой он есть, без иллюзий, — прошептала Алиса, её пальцы почти коснулись его лица. — Без этой вечной борьбы, которая истощает тебя. Ты можешь просто… наблюдать. Как я. И тогда, возможно, ты поймёшь, что твоя борьба была напрасной. Что истинное спокойствие — в принятии. В этот момент Эббигейл почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Не страх, а что-то более глубокое, более древнее. Усталость, которая была не просто физической, а самой сутью его существования. И в глазах Алисы он увидел не злобу, а отражение этой самой усталости. Отражение себя. — А я могу подумать? — Да, но завтра ты скажешь, что ты решил. Сказав это демонесса исчезла, оставив парня одного.