Темные кресты

Городская ночь вбирала их в себя, как глотка проглатывает дождь. Алиса вела его через лабиринт кривых улочек, где фонари плевались желчью тусклого света, а тени сворачивались спиралями у ног — живые, голодные, ждущие команды. Эбби чувствовал, как его кожа плавится под её взглядом, каждый раз когда она оборачивалась. — Ты дрожишь, — не вопрос, констатация. — Не от холода. Её пальцы скользнули по его запястью, нащупали пульс — бешеный, как у загнанного зайца. Но он не был жертвой. Он был хищником, который ещё не знал своих клыков. — Я не дрожу, — выдохнул он, но голос предательски хрипел. Она остановилась у обшарпанной двери с вывеской, где буквы стёрлись до неприличия. Толкнула плечом — петли взвизгнули, как побитая собака. Внутри пахло сыростью, старой кровью и чем-то сладким — ладаном, смешанным с гнилью. — Здесь наша нора на сегодня, — Алиса шагнула внутрь, и тьма сомкнулась вокруг неё, как любовник. Эбби вошёл следом, и дверь захлопнулась сама собой. В комнате горела одна свеча — её пламя дрожало, но не гасло, хотя сквозняки гуляли по углам, как неприкаянные души. — Раздевайся, — сказала она, не поворачиваясь. Сердце пропустило удар. Он замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а пальцы немеют. — Что? — Твоя рубашка в крови, — её голос был спокоен, почти ласков. — Она выдаст нас быстрее, чем любой крик. Снимай. Он подчинился. Ткань липко отлепилась от кожи, оставляя на ней красные разводы — напоминание о переулке, о клирике с перерезанным горлом, о том, как хрустели кости под его собственными пальцами. Алиса подошла ближе, и свет свечи выхватил хищный изгиб её губ. — У тебя кровь на губах, — прошептала она, и её язык коснулся уголка его рта — быстрый, горячий, как уголёк. — Надо смыть. Она толкнула его в грудь, и он рухнул на матрас, который лежал прямо на полу — рваный, с вылезшими пружинами, как рёбра скелета. Алиса нависла сверху, и её тень поглотила его целиком. — Закрой глаза, — её дыхание обжигало. — И почувствуй. Он закрыл. И почувствовал — как её зубы впиваются в его нижнюю губу, как кровь смешивается с его слюной, как её пальцы впиваются в его плечи, оставляя синяки, которые завтра расцветут лиловыми цветами насилия. — Ты мой, — выдохнула она ему в рот. — С этого момента и до конца всего. Он не ответил. Он просто растворился в ней, в её запахе — крови, хвои и промозглой ночи, в её вкусе — жести и соли, в её прикосновении, которое было и лаской, и ножом одновременно. Алиса оседлала его бёдра, и вес её тела был как приговор — окончательный, не подлежащий обжалованию. Пламя свечи метнулось, когда она рванула ворот его рубашки, и пуговицы брызнули в стороны, как выбитые зубы. Эбби выгнулся под ней, хватая ртом воздух, но её ладонь уже легла ему на горло — не душа, только обозначая границу. Её колено вжималось между его бёдер, раздвигая, распиная. Алиса не спешила — она смаковала его дрожь, как коньяк, задерживая на языке каждое мгновение. Пальцы скользнули по его животу, ниже, очерчивая дорожку из мурашек, которые взрывались под кожей, как фейерверки. — Ты даже не представляешь, — шепнула она, — как сладко пахнет твой страх. Она прикусила его сосок — резко, до искр перед глазами. Эбби выгнулся, вцепился в её волосы, но она лишь усмехнулась, обводя укус языком, зализывая рану, превращая боль в ласку. — Лежи. Голос — сталь, обёрнутая в бархат. Она сползла ниже, оставляя влажные дорожки поцелуев на его груди, на рёбрах, на вздрагивающем животе. Её язык чертил узоры, пока губы не коснулись его низа живота, где кожа горела наэлектризованной. — Алиса… Она подняла голову, и в её глазах плескалось адское пламя. — Молчи. Только дыши. Она взяла его в рот — глубоко, сразу, без предупреждения. Эбби задохнулся, вцепился в край матраса, чувствуя, как мир схлопывается до горячей влажности её рта, до ритма её языка, до хрипа, который вырывался из его горла. Она знала, как брать — жадно, господствуя, заставляя его тело выгибаться в такт её движениям, заставляя его забыть, где заканчивается боль и начинается экстаз. Он кончил ей в рот — резко, взрывом, выкрикнув её имя в потолок, где плесень сворачивалась узорами греха. Она проглотила, облизала губы и улыбнулась — сытой, довольной кошкой. — Хороший мальчик. Но она не остановилась. Её пальцы скользнули внутрь себя, смочились, и она села на его лицо, раздвинув бёдра. — Теперь твоя очередь молиться, — выдохнула она, прижимаясь ртом к его члену снова, пока её промежность прижималась к его лицу требуя его языка. Эбби пил её — жадно, как воду в пустыне, чувствуя её вкус — терпкий, как вино и порох, смешанный с её потом. Она качалась на его лице, задавая ритм, вскрикивая сквозь сжатые зубы, когда его язык находил нужную точку. Её бёдра сжимали его голову, её пальцы впивались в его волосы, направляя, требуя, ломая. — Ещё, — хрипела она, — не смей останавливаться… Они сплетались, как корни двух деревьев, растущих из одной могилы. Её стоны разбивались о стены, их тела блестели от пота, смешанного с кровью. Ночь сворачивалась вокруг них коконом, и где-то далеко выли сирены, но здесь было только дыхание, кожа и бесконечное падение в бездну, где нет ни добра, ни зла — только чистый, обнажённый инстинкт. Когда она кончила, выгнувшись, прокусив его ключицу до крови, она рухнула рядом, всё ещё сжимая его в объятиях, как свою собственность. — Ты никогда не будешь прежним, — прошептала она в темноту. — Теперь ты мой, — её бёдра качнулись навстречу его руке. — Я твой, — выдохнул он, чувствуя, как реальность сползает, оставляя только её запах, её голос, её власть... И ночь сомкнулась над ними, как вода над утопленником, превращая каждое движение в молитву, каждое дыхание — в грех.