Темные кресты

Горечь ударила в горло, но Лана не поморщилась. Она проглотила её, как глотала всё последние дни — боль, тишину, пустоту кельи. Вкус дёгтя остался на языке, смешиваясь с привкусом старой меди, словно сама кружка хранила память о чьей-то крови. — Недурно, — хрипло выдохнула она, обводя пальцем край кружки. Капли тёмной жидкости стекали по стеклу, как слёзы по стеклу витража. — Словно сам трактир сварил свою душу и подал гостям. Эдвард усмехнулся, впервые за долгое время, и эта усмешка осветила его лицо, как солнечный луч, пробившийся сквозь грозовые тучи. Он сел рядом, почти касаясь её локтя, и трактирщица скользнула прочь, оставляя их в собственном пузыре полутьмы. — Ты говорила с ней? — спросил он, кивая в сторону хозяйки, которая теперь возилась с бочонком у дальней стены, двигая его с силой, неожиданной для её полноты. — Глазами, — Лана пожала плечами, позволяя ткани скользнуть по ключице. Здесь было жарко, слишком жарко для монастырского одеяния, и она чувствовала, как пот проступает на спине, влажным языком скользя вдоль позвоночника. — Этого достаточно. Такие, как она, видят больше, чем ты говоришь им вслух. Эдвард отхлебнул из своей кружки, но не сводил с неё взгляда. Его глаза изучали её — ссадину на скуле, которую она даже не заметила, неровную линию губ, дрожь пальцев, слишком долго сжимавших чётки. — Ты похудела, — сказал он вдруг. — За эти три дня. — Я не очень много ела в последнее время. Он коснулся её руки, провёл большим пальцем по костяшкам, таким острым, почти просвечивающим сквозь кожу. От его прикосновения по руке побежали мурашки, как морозные искры по замёрзшему окну. — Тогда, может быть, позволишь себе выпить ещё одну? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая теплота, от которой у Ланы когда-то перехватывало дыхание. Она кивнула, и он подозвал хозяйку, сделал заказ — на этот раз что-то другое, менее едкое, с запахом мёда и трав. Женщина принесла две глиняные кружки, и когда ставила их на стол, её толстые пальцы на мгновение задержались на плече Ланы, задержались странно, почти ласково. Лана улыбнулась и отхлебнула ещё немного. Они пили молча, кружка за кружкой, пока разговор не стал легче, почти невесомым. Эдвард рассказывал о своих скитаниях, о землях, где тьма уже отступала, о людях, которые всё ещё верили в свет. Лана слушала, вплетая свои пальцы в его, и тепло его рук согревало её изнутри лучше любого эля. — Знаешь, — сказала она, когда в кружках осталась лишь гуща, а пламя свечей начало оплывать, — если бы мы родились в другое время, в другом месте… — Не надо, — перебил её Эдвард тихо. — Мы живём здесь и сейчас, в этой тьме. И мы выберемся из неё вместе. Алкоголь развязывал языки быстрее, чем пыточные клещи. Вторая кружка обожгла не хуже первой, но Лана уже чувствовала, как алкоголь развязывает узлы в груди. Она повертела пустую посудину в руках, наблюдая, как маслянистые капли стекают по стенкам. — Знаешь, — начала она, и голос её звучал глухо, как из подземелья, — я ведь любила его когда-то. Эдвард не перебивал. Он сидел, опершись локтями на стойку, и смотрел в тёмную жижу в своей кружке. — Эбби, — выдохнула она имя, как проклятье. — Я помню, как мы сидели у озера. Он говорил, что звёзды — это души, которые не нашли покоя. Что они падают, когда кто-то на земле забывает их. Лана горько усмехнулась. Вкус дёгтя и мёда смешался с привкусом воспоминаний — сладких, но гниющих на языке. — Он убил экзорцистов. Своих же братьев. — Она подняла кружку, сделала глоток, поморщилась. — Я смотрю на его лица на старых фотографиях и не узнаю. Его глаза и улыбка мне сейчас кажутся чужими. Как будто кто-то содрал с него кожу и надел, как маскарадный костюм. Эдвард молчал долго. Свеча оплывала, воск капал на стол, застывая белыми слезами. — Я скучаю по Энгелю, — сказал он вдруг, и голос его дрогнул. — По тому, как он смеялся. По тому, как он поправлял очки, когда злился. По тому, как он говорил: «Эдвард, ты опять суёшь нос не в своё дело». Лана повернулась к нему. В полумраке трактира его лицо казалось вырезанным из старой бумаги — морщины залегли глубже, чем она помнила. — Энгель верил, что каждого можно спасти, — продолжил он. — Даже когда тьма уже сожрала душу до костей. Он бы простил Эбби. Он бы попытался вытащить его. — А ты? Эдвард встретил её взгляд. В его зрачках плясали отражения свечей. — Я хочу прижать его к земле и спросить: «Зачем?» — Он сжал кружку так, что костяшки побелели. — Я хочу услышать его голос и нанести удар за всё. Трактирщица принесла ещё одну бутыль, не спрашивая, поставила на стол и исчезла, как тень. Лана разлила жидкость по кружкам — теперь в ней чувствовался привкус корицы и чего-то горького, как полынь. —Слушай, — начала переводить тему Лана, — я помню с нами раньше жила девушка кажется Зип, вы были друзьями, но я её не видил уже несколько лет. Что с ней? Эдвард улыбнулся — впервые за вечер улыбка коснулась его глаз. — Зип. — Он покачал головой. — Она была… как одуванчик. Лёгкая, смешная, вечно влипала в истории. Однажды она попыталась украсть яблоко у торговца, а тот оказался бывшим полицейским. Она бежала три квартала, смеясь так, что слёзы текли по щекам. — И чем закончилось? — Он поймал её за шкирку, как котёнка. — Эдвард фыркнул. — А она предложила ему половину яблока. И знаешь что? Он согласился. Они сидели на мостовой и жевали кислое яблоко, а потом он показал ей, как правильно метать ножи. Лана представила эту картину — солнечный день, смеющаяся девушка, шрам на щеке от старой драки, и сердце её сжалось. — Я почти не знала её, — прошептала она. — А что с ней сейчас и почему я не видил эти несколько лет? — Да подожди ты, — кивнул Эдвард. — Точно не знаю почему, но Зип отправили в монастырь, честно без понятия почему. Горечь последней фразы повисла в воздухе. Третье кружка сделала мир мягче, края предметов размылись, и Лана почувствовала, как тяжесть в груди превращается в тупую, ноющую боль вместо острого лезвия. — Знаешь, — сказала она, поворачиваясь к нему всем корпусом, — я думала, что смогу его ненавидеть. Что ненависть выжжет всё остальное. Но она не выжигает. Она только оставляет пепел, и в этом пепле всё ещё тлеют угли. Эдвард молчал. Его рука лежала на стойке, и Лана, не думая, накрыла её своей. Пальцы переплелись, как корни двух деревьев, растущих на одной могиле. — Мы найдём его, — сказал он. — И тогда, что бы он ни сказал, что бы ни сделал, ты не будешь одна. Лана подняла кружку, встречаясь с ним взглядом. — За всех кого потеряли, — сказала она. — И за тех, кто ещё держится. Звон стекла. Глоток. И тепло, которое не имело ничего общего с алкоголем.

***

Утро пришло незваным гостем, просачиваясь сквозь щели в ставнях и заставляя Лану жмуриться. Голова гудела, как растревоженный улей, а во рту стоял привкус вчерашнего – дёгтя, мёда и чего-то ещё, неуловимо горького, как невысказанная правда. Рядом, на подушке, покоилась рука Эдварда, его пальцы были расслаблены, но всё ещё хранили тепло её собственных. Лана осторожно высвободила свою руку, стараясь не разбудить его. Вчерашний вечер казался сном, сотканным из алкоголя, воспоминаний и отчаянной надежды. Она тихонько встала, пытаясь очнуться после вчерашнего. Они были в её келье, к счастью на них была одежда а это значит, что нечего между ними не было. Лана подошла к окну, выглядывая на залитую утренним солнцем улицу. Люди спешили по своим делам, не подозревая о битвах, которые велись в душах тех, кто ещё вчера сидел за этими столами. Внезапно дверь трактира распахнулась, и на пороге появился мальчишка, запыхавшийся и взволнованный. Его глаза, широко распахнутые, устремились прямо к Лане. Эдвард, разбуженный шумом, вышел из комнаты, его лицо было ещё сонным, но глаза уже насторожились. Он увидел мальчишку и Лану, стоящую у окна. — Что случилось? — спросил он, его голос был хриплым от сна. — Они нашли его, Эдвард, — тихо сказала парень, не отводя взгляда от обоих. — Они нашли Эбби. Эдвард молниеносно оказался рядом с ней. Он взглянул на мальчишку, и в его глазах мелькнула смесь надежды и тревоги. — Кто они? Где? — спросил он, его голос стал твёрже, в нём уже звучала сталь. — Они… они из отряда, что искал его, — пролепетал мальчишка. — Они сказали, что приблизительное место… они знают, где он. Эдвард кивнул, его взгляд стал сосредоточенным. Он повернулся к Лане, и в его глазах она увидела решимость, которая всегда её успокаивала. — Собирай всё, что нужно, — сказал он. — Мы идём. Через полчаса, когда солнце уже поднялось высоко, Эдвард, и несколько верных людей, которых он собрал за ночь, уже мчались по пыльной дороге. В их сердцах горела надежда, смешанная с тревогой. Они шли за Эбби, за тем, кто когда-то был их братом, а теперь стал врагом.