Сорок градусов доверия

Дождь хлестал по бронированным стеклам пентхауса с такой силой, будто сам город пытался прорваться внутрь, вымыть из этой стерильной роскоши все секреты, которые она хранила. Ада Вонг стояла у панорамного окна, наблюдая, как огни ночного мегаполиса расплываются в текучие акварельные пятна. В пальцах она медленно вращала бокал с «Мартини» — ритуал, означавший, что рабочий день окончен. Операция прошла идеально. Образец сыворотки, за которым охотились три конкурирующие корпорации, лежал в тайнике за картиной. Хвостов не было. Ада позволяла себе редкую роскошь — минуту слабости перед сном. Идиллия длилась ровно до того момента, как на пульте охраны не пискнул сигнал камеры наружного наблюдения. На экране, заливаемый ледяным ливнем, у двери ее личного, никем не афишируемого убежища стоял Леон Скотт Кеннеди. Он выглядел так, будто прошел пешком через зону заражения, не сделав перерыв даже на то, чтобы отдышаться. Серебристые капли стекали по его растрепанным светлым волосам, падая на помятую куртку, на которой запеклась темная корка — то ли грязь, то ли кровь. Но хуже всего было другое. Даже через камеру было видно, как он дрожит. Мелкой, противной дрожью, которую не мог скрыть даже воротник, поднятый до самых ушей. Ада замерла. Первая мысль пришла мгновенно, отточенная годами выживания: «Засада. Его могли отследить. Подстава. Сейчас из-за угла выбегут люди Ханка и возьмут квартиру штурмом». Леон тем временем сделал шаг к двери, оперся рукой о косяк и медленно сполз по нему вниз, пока не сел прямо на мокрый бетон, запрокинув голову и подставив лицо ледяным струям. Он даже не пытался укрыться. Он просто сидел и принимал это, как принимают приговор. — Черт бы тебя побрал, Кеннеди, — выдохнула Ада, ставя бокал на столик с такой силой, что тонкая ножка жалобно звякнула, а рубиновая жидкость плеснулась через край. Ей нужно было просто выключить монитор. Сделать вид, что ее нет дома. У нее были правила, и одно из них гласило: никто не должен знать, где ты спишь. Тем более — Леон Кеннеди, ходячая катастрофа с обостренным чувством справедливости. Но пальцы сами собой потянулись к панели домофона. — Ты в курсе, что здесь не ночлежка для заблудших агентов? И не пункт первой помощи? — ее голос в динамике прозвучал холоднее, чем ледяной дождь за окном. Леон с трудом поднял голову. Даже сквозь помехи и пелену воды она увидела его глаза — мутные, с расширенными зрачками, в которых плескался жар. — Ада... — его голос сел, превратившись в сиплый, рваный хрип. — Прости. Я... я не знаю, куда еще. Он попытался встать, опираясь на стену, но ноги подкосились, и он снова осел на пол, глухо стукнувшись затылком о дверь. — Больше некуда, — добавил он совсем тихо, и эти слова эхом отозвались в стерильной тишине ее пентхауса. Внутри Ады что-то щелкнуло. Не сердце — она давно убедила себя, что оно у нее законсервировано и спрятано в сейф вместе с компрометирующими материалами. Скорее, сработал профессиональный интерес: агент такого уровня не стал бы так подставляться без веской причины. Либо он при смерти, либо это лучшая ловушка в ее жизни, и режиссер этого спектакля заслуживает «Оскара». — Оставайся там, — бросила она в домофон и нажала кнопку открытия двери. Когда Леон переступил порог, она поняла: вариант с ловушкой можно отмести окончательно. Он ввалился внутрь, цепляясь за дверной косяк, и едва не рухнул лицом вниз на белоснежный ковер из длинноворсного шелка. От его куртки шел пар, смешанный с запахом пота, пороха и еще чего-то сладковато-химического, от чего у Ады мгновенно обострилось чутье. Она профессиональным жестом перехватила его за запястье, помогая удержать равновесие, и тут же нахмурилась. Кожа была горячей. Опасно, неестественно горячей. Такой жар бывает только при тяжелых инфекциях или при реакции на «сырые» образцы биоружия. — Ты горишь, — констатировала она очевидное, затаскивая его внутрь и захлопывая дверь ногой, после чего активировала все уровни защиты — магнитные замки, глушилки сигналов, бронеставни на окнах. — Правда? — он попытался усмехнуться, но вышло жалко — улыбка вышла кривой, а глаза закатились. — А я думал, это просто... просто день такой жаркий. Глобальное потепление, знаешь ли. — Заткнись, — беззлобно оборвала его Ада, удерживая под локоть. Она быстро, но методично обыскала его. Не из вредности — из привычки, въевшейся в кровь. Пистолет, запасная обойма, тактический нож, второй нож в берце, жучок ,свой, правительственный, можно не глушить, бумажник с дурацкой скидочной картой кофейни и помятой фотографией, которую она даже не стала рассматривать. Оружие она молча сложила на тумбочку в прихожей. — Раздевайся, — коротко приказала она, кивая на куртку и мокрую рубашку. — Вся одежда в воду. Немедленно. Леон, который уже с трудом фокусировал взгляд и покачивался, усмехнулся, опираясь плечом о стену: — Ада, если ты хотела меня раздеть... могла бы придумать повод поизящнее. Например, пригласить на ужин. Я бы даже помылся... специально для тебя. — Еще одно слово, и я выкину тебя обратно под дождь, — пообещала она тоном, не терпящим возражений. — Ты промок до нитки и, судя по жару и запаху, подцепил какую-то заразу в своих подземельях. Мне не нужны твои трупные пятна на моей мебели. И на ковре. Он послушно стащил с себя куртку, от которой на паркет натекла лужа, но с рубашкой провозился долго: пальцы дрожали крупной дрожью и не слушались, пуговицы предательски ускользали из захвата. Он зарычал от разочарование, дернул воротник с такой силой, что пуговицы градом посыпались на пол. Ада закатила глаза, шагнула к нему и одним точным движением расстегнула оставшиеся пуговицы сама, стаскивая мокрую ткань с плеч. На секунду ее пальцы замерли на его груди. Кожа горела огнем, но под ней чувствовались стальные мышцы, напряженные до предела даже в болезни. Леон смотрел на нее сверху вниз,она стояла слишком близко, почти касаясь его грудью, и в его затуманенных лихорадкой глазах мелькнуло что-то, от чего Аде на мгновение захотелось немедленно отступить, включить режим «невидимка». Но она была профессионалом. Она не отступала. — В ванну, — коротко бросила она, подталкивая его в сторону гостевой спальни с примыкающей ванной. — Сними с себя все мокрое. Горячий душ. Стоять под ним, пока не согреешься или не сваришься заживо. Я принесу таблетки. Она развернулась и ушла, оставляя его одного, но краем глаза заметила, как он, шатаясь, побрел в указанном направлении, хватаясь за стены.

***

Пока он мылся, Ада действовала. Она включила свой медицинский сканер, который использовала для полевой диагностики, и пробежалась по данным, которые успела считать с его пульса и температуры, когда касалась его. Жизненные показатели скакали как сумасшедшие, но хуже всего был анализ крови, она успела незаметно мазнуть пальцем по капельке пота на его шее. В крови Леона обнаружились маркеры Т-фагоцита. Не полноценного вируса, а какой-то его облегченной, мутировавшей версии. Видимо, его заразили во время последней вылазки, но иммунитет, закаленный годами кошмаров, частично справился, загнав инфекцию в глубокое подавленное состояние. Проблема была в том, что организм потратил на это все ресурсы, и теперь Леон был открыт для любой другой заразы. А подхватить банальную пневмонию под ледяным дождем — проще простого. — Идиот, — процедила Ада сквозь зубы, доставая из тайника аптечку с антивирусными препаратами. — Самоубийца. Она уже собиралась нести таблетки в ванную, как вдруг услышала глухой стук. А потом — тишину. Ада рванула с места так быстро, что даже сама удивилась своей реакции. В два прыжка она преодолела коридор, влетела в гостевую спальню, распахнула дверь в ванную и застыла. Леон лежал на кафельном полу, голый по пояс, в одних мокрых джинсах, которые так и не смог снять. Вода из душа хлестала ему прямо в лицо, но он не двигался. Он просто отключился — сил не хватило даже на то, чтобы дойти до кровати. — Леон! — Ада упала на колени рядом с ним, перекрывая воду одним движением. — Леон, черт, очнись! Она похлопала его по щекам, приложила пальцы к сонной артерии. Пульс был, но слабый, нитевидный. Кожа горела так, что об нее можно было греться. — Вставай, — скомандовала она, пытаясь приподнять его за плечи. — Ну же, Кеннеди, не смей тут разлеживаться, у меня дорогой ремонт! Он что-то неразборчиво простонал в ответ, но глаза не открыл. Ада выругалась на трех языках, включая тот, на котором говорила только в особо критических ситуациях. Она подхватила его под мышки, прижала к себе и, напрягая все мышцы, потащила из ванной в спальню. Леон был тяжелым — не жир, а литая мускулатура, наработанная годами тренировок, и сейчас этот мертвый груз едва не ронял ее саму. С мокрых джинсов Леона на паркет натекла новая лужа, но Аде было плевать. Она кое-как дотащила его до кровати и буквально рухнула вместе с ним на матрас, оказавшись прижатой его телом к постели. На секунду она замерла. Его лицо было в сантиметре от ее. Горячее дыхание касалось ее губ. Во сне, без привычной маски цинизма и усталой бравады, он выглядел почти мальчишкой — тот самый наивный полицейский из Раккун-Сити, который поверил в нее с первого взгляда. — Дурак, — прошептала Ада, с трудом высвобождаясь из-под него. Она стянула с него мокрые джинсы, стараясь не смотреть на то, что открылось взгляду, натянула на него первое, что попалось под руку — свой шелковый халат, висевший в гостевом шкафу,подарок от одного дипломата, который так и не дождался ответного визита, укрыла пуховым одеялом и вколола в вену антивирусный коктейль. Леон даже не дернулся.

***

Ада сидела в кресле у изголовья кровати уже третий час. За окном бушевала стихия, но здесь, в полумраке спальни, было тихо, только мерное гудение системы очистки воздуха напоминало о том, что мир за стенами пентхауса не исчез. Она наблюдала за Леоном, сверяя показатели с портативного монитора, который подключила к его пальцу. Жар то спадал, то поднимался снова. Антивирус боролся с инфекцией, и эта битва отражалась на лице Леона — он метался, бормотал, сжимал зубы так, что желваки ходили ходуном. Ада должна была уйти. У нее были дела. Связные ждали отчетов. Мир крутился дальше. Вместо этого она подошла ближе и села на край кровати. Леон что-то бормотал во сне. Сначала неразборчиво, потом слова стали четче, прорываясь сквозь пелену лихорадки. — Ада... — выдохнул он, и это имя, произнесенное его севшим, больным голосом, заставило ее замереть. — Не надо... стой... не уходи... Сердце пропустило удар. Она посмотрела на него: на морщинку между бровей, на сжатые челюсти, на то, как судорожно он вцепился в край одеяла, будто боялся, что его сбросят в пропасть. — Не уходи... — повторил он, и в голосе звучала такая неподдельная боль, что Ада физически ощутила спазм в груди. — Ты даже в бреду меня достаешь, Кеннеди, — тихо сказала она, но голос предательски дрогнул. Она протянула руку и убрала влажную прядь волос с его лба. Ладонь сама собой задержалась на его щеке — горячей, шершавой от щетины, влажной от испарины. Он дернулся, поворачиваясь лицом к ее руке, как подсолнух к солнцу, и прижался щекой к ее ладони. — Ада... — выдохнул он уже спокойнее. — Глупый мальчишка, — едва слышно прошептала она. Она сидела так очень долго. Просто гладила его по голове, слушала, как выравнивается его дыхание, как замедляется пульс. Потом сменила компресс на лбу, снова проверила капельницу, которую поставила, пока он был без сознания, и снова села в кресло. Под утро жар спал окончательно. Леон провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений. Ада, измотанная этой бессонной ночью больше, чем любая операция за последний месяц, сама не заметила, как задремала в кресле, уронив голову на подушку рядом с его плечом.

***

Леон открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Потолок был не его — белый, высокий, без единой трещинки. Пахло незнакомо — дорогими духами, чистотой и еще чем-то едва уловимо сладким. Он попытался пошевелиться и понял, что во рту пустыня Сахара, а в теле — вата. И тут он увидел Ее. Ада спала. Прямо здесь, в кресле, поджав под себя ноги, положив голову на сложенные руки, которые лежали на краю его подушки. Ее лицо было расслаблено во сне, маска ледяной стертости исчезла, оставив только усталость и... что-то еще, что Леон боялся назвать. Он смотрел на нее и не мог отвести взгляд. Черный шелк халата сполз с ее плеча, открывая тонкую ключицу. Темные волосы рассыпались по подушке, смешиваясь с его светлыми прядями. Леон чувствовал себя последним идиотом. Он ворвался к ней посреди ночи, как ураган, притащил заразу, рухнул без сознания... А она не выкинула его. Она осталась. Сидела с ним всю ночь. Он осторожно, боясь разбудить, протянул руку и кончиками пальцев коснулся ее волос. Шелк, настоящий шелк. Такая же, как он всегда думал — опасная, холодная снаружи, но... Ада открыла глаза мгновенно. Так просыпаются только хищники и агенты под прикрытием — без перехода, сразу в полную боевую готовность. Их взгляды встретились. Его рука все еще касалась ее волос. Ее глаза — темные, бездонные, с расширенными со сна зрачками — смотрели прямо в его душу. Напряжение повисло в воздухе, густое, как сироп. Леон чувствовал, как бешено колотится сердце, и дело было совсем не в болезни. — Ты... — хрипло начал он. — Ты идиот, Кеннеди, — оборвала его Ада, но голос ее звучал мягко, почти ласково. Она не отстранилась, не убрала его руку. — У тебя в крови мутировавший Т-фагоцит. И двухсторонняя пневмония в придачу. Ты хотел эффектно умереть на моем пороге? Леон моргнул, переваривая информацию. — Я не специально, — наконец выдавил он. — Просто... когда стало совсем плохо, я понял, что еду сюда. Ноги сами принесли. Больше некуда было. Ада смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно села в кресле, поправляя халат на плече, но его руку так и не сбросила, позволив ей соскользнуть самой. — Почему? — спросила она просто. Леон отвел взгляд, уставился в потолок. — Потому что ты — единственная, кто меня не предаст. Звучит абсурдно, да? Учитывая, сколько раз мы были по разные стороны баррикад. Но я знаю: если ты захочешь меня убить, ты сделаешь это глядя в глаза. А не вот так... исподтишка. И еще... — он замолчал, подбирая слова. — Рядом с тобой я чувствую себя живым. Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как за окном шуршит дождь. Ада вдруг усмехнулась — не своей обычной, ядовитой усмешкой, а какой-то другой, почти настоящей. — Знаешь, Кеннеди, — сказала она, вставая и поправляя халат. — У тебя талант появляться в моей жизни в самые неподходящие моменты. И говорить такие вещи, от которых хочется тебя придушить. — Но ты не душишь, — заметил он, наблюдая за ней. — Потому что ты еще слаб, — парировала она. — Не спортивно. Вот встанешь на ноги — тогда посмотрим. Она направилась к двери, но на пороге остановилась. — Леон. — М? — Я рада, что ты пришел, — сказала она, не оборачиваясь. — Не смей больше так рисковать. И вышла, оставив дверь приоткрытой. Леон откинулся на подушки и улыбнулся, глядя в потолок. Голова все еще гудела, тело ломило, но на душе было удивительно легко. Он остался у Ады на три дня. Она кормила его супом который, к его изумлению, умела готовить, меняла компрессы, ворчала, колола уколы и смотрела с ним старые фильмы по ночам, когда он не мог уснуть от кашля. Они почти не говорили о серьезном — только о всякой ерунде, о музыке, о фильмах, о том, какая погода была в разных городах, где им довелось побывать. На четвертый день, когда дождь наконец закончился и в город вернулось солнце, Леон оделся в свежую одежду,Ада каким-то чудом раздобыла его размер, не спрашивая, и стоял в прихожей. — Спасибо, — сказал он просто, глядя ей в глаза. — За все. — В следующий раз, Кеннеди, — ответила она, протягивая ему его куртку,вычищенную и высушенную, — выбирай для рандеву место поприличнее. И без заразы. — Договорились, — улыбнулся он. Уже у двери он обернулся: — Ада. Тот разговор, в бреду... я правда просил прощения? Она замерла на секунду, потом пожала плечами с деланым равнодушием. — Ты много чего говорил. Я не слушаю бред больных. Леон кивнул, но в глазах его плясали чертики. — Значит, мне придется повторить это на трезвую голову. Как-нибудь. И вышел, не дав ей ответить. Ада стояла у закрытой двери, слушая, как затихают шаги в коридоре. Потом медленно подошла к окну и посмотрела на город, залитый утренним солнцем. На подоконнике лежал его значок. Тот самый, с номером. Она не знала, когда он успел его оставить. Может, утром, пока она варила кофе. А может, в ту самую первую ночь, когда думал, что умирает. Ада взяла значок в руку, повертела, глядя, как солнечный зайчик скользит по полированной поверхности. — Дурак, — прошептала она, но губы ее улыбались. Она убрала значок в ящик прикроватной тумбочки. Туда, где хранила самое дорогое.