То, что нельзя предать забвению

Уайетт замечает первым. Мимо него вообще ничего не проходит. Тот еще внимательный пиздюк. Хорошо, в их команде играет, а не в чужой. В защиту Ильи, он не особо отслеживает, что у него вырывается изо рта. Его уже сто раз предупреждали, что это дурная привычка. По большей части эти предупреждения поступали от Шейна, ну, и еще иногда от бедняги Харриса, которому постоянно приходится цензурировать их материалы в соцсетях. Но Илье следовало бы все-таки заметить. Вот что его беспокоит больше всего. Не само изменение, а то, что он его пропустил. — Не может быть. — Первая реакция Ильи — отрицание. Отчасти из-за того, что он оскорблен в лучших чувствах, но в большей степени из-за вины. Потому что как он вообще мог это допустить? — Да ладно, так случается. — Уайетт пожимает плечами, стаскивая с себя экипировку. — Лиза тоже практически не говорит больше с техасским акцентом. Илья пытается вспомнить, как говорит Лиза. Она — красивая женщина, это да. Но вот есть ли у нее техасский акцент?.. Хотя Хейсы живут в Оттаве дольше Ильи*. Возможно, Илья просто вообще не слышал, как она говорила изначально. С ним произойдет то же самое? Однажды люди станут удивляться, когда он скажет им, что он вообще-то русский? От самой вероятности такого исхода сводит живот. Илья слишком резко срывает с себя собственную экипировку. — Ты не прав, — говорит Илья, обращая при этом внимание на то, что раскатывает букву “р” намеренно, не инстинктивно. — Русские не теряют акцент. *** Илья об этом особо не думает. Если честно, он вообще это игнорирует. Может, Уайетт стареет, и Илье стоит подарить ему на Рождество слуховой аппарат. Илье просто теперь нужно быть осторожнее, следить за тем, чтобы всем был слышен его акцент. Людям с акцентом обычно не нужно за этим следить, идиот! — тут же говорит внутренний голос. Он его тоже игнорирует. До тех пор, пока ситуация не повторяется. Снова и снова. Сначала журналист, который берет у него интервью, делает комплимент английскому Ильи, отмечая, что тот говорит как носитель. Илья чувствует себя глубоко оскорбленным. Потом это происходит в булочной — продавец с гордостью улыбается, когда Илья просит у него масляные корзиночки, и слова скатываются с его языка, как само масло. Потом настает время для еженедельного вечера разгадывания кроссвордов с папой Шейна. Илья, не задумываясь, произносит сложное английское слово. Дэвид небрежно это отмечает, и Илья, который всегда высоко ценит его похвалу, в этот раз чувствует боль в груди. Но самое худшее, что уже становится совсем сложно игнорировать, происходит месяц спустя во время игры с Адмиралами. Илья сидит в штрафной, уже второй раз за игру, и рядом с ним приземляется мрачный новичок из его команды. Он тоже русский, но, в отличие от Ильи, вырос в США, поэтому по-русски говорит не очень. Однако Илья постоянно заговаривает с ним на русском. Петров, возможно, думает, что Илья это делает, чтобы поделиться каким-то тайным знанием, пользуясь их общим происхождением. Ему необязательно знать о скрытых мотивах Ильи. Илья хлопает его по спине, после того как парень чуть ли не отшвыривает от себя клюшку и морщится, разгибая руку. — Работай больше с весами в зале, — советует Илья. — Больше сосредоточься на руке и плече. И сгибания запястий не игнорируй. — Угу, — бормочет Петров, словно только ему и не хватало сейчас, что слушать советы по поводу тренажерки. — И во время разминок надо по-настоящему разминаться, — не унимается Илья. — Я знаю, Петров, что ты на каток телефон протаскиваешь. Кому бы ты там ни писал сообщения, это может подождать. Никто не умрет, если ты не ответишь в ту же секунду. — Легко говорить, когда у тебя муж на другом конце катка, — фыркает парень. Илья бы дал ему подзатыльник — нежно, конечно, — если бы он сказал эту фразу по-английски, так, чтобы кто-нибудь мог услышать. Та еще язва этот Петров. Никакого уважения к старшим. Илью это слегка раздражает. Шейн, правда, считает Петрова очаровашкой, что раздражает Илью еще больше. Прошли те дни, когда новички вроде Хааса восхищались каждым его словом. Этот новенький — настоящая заноза в заднице. — Это тебе не шутки, — серьезно говорит Илья, легонько шлепая Петрова по руке, от чего тот снова морщится. — Тебе нужно больше поддерживать мышцы и разминаться как следует перед играми. Может, экипировку потуже надевать. Или бурсит себе заработаешь. — Что-что заработаю? — непонимающе переспрашивает Петров. Илья с трудом удерживается от того, чтобы закатить глаза. Ох уж эти новички. — Травма от перенапряжения. Когда возникает отек из-за того, что слишком сильно сгибаешь. — Сгибаешь что? — недоуменно переспрашивает парень. И тут Илья замолкает. Потому что ему нужно подумать. Весь мир сосредотачивается на его нёбе. Он размыкает губы, но слово не появляется, только сухой воздух. Он не может вспомнить. Не может, блядь, вспомнить простейшее слово. Он шумно выдыхает и отчаянно пытается выудить из мозга информацию, которую он знает, но отказывается предоставлять. Elbow. Elbow. Elbow. Как же это по-русски? Блядь, ну как же? Илье прекрасно знакомо это бесящее ощущение — когда слово вроде бы готово сорваться с языка, когда словно чувствуешь его на кончиках пальцев, будто вот-вот можешь коснуться. Но так всегда было с английским. И никогда наоборот. Он же помнит русский язык. Он русский. И он знает, как по-русски будет elbow. Блядь, он точно это знает. Пусть даже сейчас не может вспомнить. — Капитан? — переспрашивает Петров, выдергивая Илью из небольшой панической атаки. Илья, отказываясь пользоваться английским, тыкает пальцем в локоть парня. — Локоть? — спрашивает он, и Илья чуть ли не орет от облегчения. Локоть. Локоть. Локоть. Он же знал. Ну знал же. Да как он мог не знать? Как глупо думать, что можешь забыть какое-то слово на родном языке. — Да, — спокойно кивает Илья и постукивает по локтю парня. — Хорошая разминка и занятия в зале на предплечья. Понял? Петров кивает. — Окей. Ну и отлично. Не о чем переживать. Все мы что-то забываем. Особенно когда становимся все старше и старше, так? Все прекрасно. А если Илья тем вечером долго не ложится спать и перебирает всю человеческую анатомию, потому что уж лучше броситься в Балтийское море, чем снова забыть какое-то слово на русском, то это остается между ним и русской Википедией. *** Очень легко что-то игнорировать и притворяться, что никакой проблемы нет. Илья вообще в этом хорош — в том, чтобы притворяться, что пугающие вещи, которые он прекрасно видит, не существуют. Как, например, когда он впервые увидел, как мальчик в детской хоккейной команде сломал ключицу — и сделал вид, что этого никогда не было, потому что не хотел верить, что хоккей, единственное, что у него хорошо получалось, может причинить ему вред. Или когда он видел, как мама ускользает, медленно, но верно, в течение последних дней, но никому ничего не сказал. Потому что боялся, что ее снова заберут в больницу и он будет сильно скучать. Как тогда, когда он увидел, с какой силой тянется к нему Шейн в номере отеля в Лас-Вегасе столько лет назад, и все равно отпустил без поцелуя. Потому что было проще оставаться одному, без любви, чем иметь все, чтобы в какой-то момент потерять. Теперь притворяться было гораздо сложнее. Наверное, это и к лучшему. Но как же бесит, просто пиздец. Было бы гораздо проще, если бы он мог поступить по-старому — сделать вид, что никакой проблемы просто нет. Но он не может. Он больше не умеет притворяться. У него это стало совсем плохо получаться. Как и со всем остальным хорошим в его жизни, за это ему следует благодарить Шейна. — Как ты думаешь, я теряю акцент? — внезапно спрашивает его Илья за завтраком. Шейн, который в этот момент намазывает веджимайт на омлет из белков, поднимает взгляд и моргает. Между бровями пролегает тонкая складка — он явно обдумывает вопрос. Илья улавливает мгновение, когда до него доходит. Конечно же, он просто не заметил. В наблюдательности Шейн лишь немногим превосходит успехи Ильи в эмоциональном регулировании. И все равно плечи Ильи расслабляются. Ведь ему неважно, что думают другие. Важно мнение Шейна. Иногда это вообще единственное, что имеет значение. И с Шейном все по-другому. Илья знает, что Шейну нравится его акцент. И не просто нравится. Его муж, даже еще до того как стать мужем, никогда не скрывал, как его заводит произношение Ильи. Илью не особенно удивило это открытие. В конце концов, такое с ним случалось не первый раз. Он понятия не имеет, что именно в русском акценте возбуждает людей. Сам-то Илья всегда думал, что может им только испугать. Возможно, это просто голливудская пропаганда. Но люди почему-то считали русский акцент сексуальным. Во всяком случае, в его исполнении. Шейн так точно. В итоге он слегка нервничает, пока ждет, когда Шейн прекратит внутренне психовать из-за того, что не заметил что-то настолько важное, и ответит на вопрос. — О боже, Илья. Правда? — выдыхает Шейн с предсказуемо виноватым видом — чего еще ждать от хорошего канадского мальчика. — Поверить не могу, что не заметил. Прости. — Да я не знаю на самом деле, — пожимает плечами Илья. — Я и прошу, чтобы ты мне сказал. — Хм-м… — Шейн снова хмурится. — Не знаю. Скажи что-нибудь? — Что? — Что угодно. Дай тебя послушать. В другом контексте эта фраза могла бы вызвать извержение слов, которых хватило бы на целую книгу. Но в данный момент Илье сложно что-то выбрать. Он ищет правильные слова и волнуется, что какие-то из них могут привести к ответу, который он не хочет слышать. Но сейчас для этого еще слишком рано. Он принимает решение больше не мучить себя и просто перечисляет то, что находится перед ним: — Нож. Яйца. Бекон. Картошка. Тарелка. Стакан. Кофе. Веджимайт. — Да не это. — Шейн шлепает его по руке. — Скажи что-нибудь другое. Типа предложение. — Какое? — Ну не знаю я. Просто скажи что-нибудь. — Шейн стонет. — Поговори как следует. — Ну, не знаю я, что сказать, — ворчит Илья. — Если хочешь, чтобы я говорил как следует, может, вопрос хотя бы какой-то задай. Но Шейн ничего у него не спрашивает. Он молча таращится на Илью, после чего склоняет голову. — Ого, — улыбается он. — Что? — хмурится Илья. — Как следует, — повторяет Шейн, медленно и осторожно повторяя слова. — Это вот вообще без акцента прозвучало. Блядь. Полный пиздец. И что дальше? Теперь он еще и фамилию свою будет по-другому произносить? Ставить ударение на “о” вместо “а”, как все тут? Илья никогда не переживал по поводу того, что в Северной Америке не умели произносить его фамилию. Он знал, что у других игроков, с большим количеством слогов в фамилиях, дела обстояли еще хуже. Но всему же есть предел. Американцев и канадцев он мог извинить. Но никогда не простил такое поведение со стороны собственного языка. — Хей, — говорит Шейн, перегибаясь через стол и дотрагиваясь до лица Ильи. Плевать, что пальцы у него в веджимайте. — Мне нравится, приятно звучит. — Правда? — неуверенно спрашивает Илья. Ему раньше никогда такого не говорили, и он не знает, что с этим делать. — Ты говоришь как канадец. — Эм… — Илья морщится. — Как будто ты мой, — добавляет Шейн. — О. — Илья смягчается. Ну и ладно тогда. Кризис отменяется. *** Только вот через несколько недель, уже после того как он убедил себя — а заодно и Шейна — что это изменение нисколько его не беспокоит, он понимает, что все продолжает мысленно возвращаться к этой теме. Если честно, он вообще не понимает, почему делает из этого проблему. Это очень по-шейновски: начать из-за чего-то дико загоняться и позволить повышенной тревожности взвинтить себя до небес. Юна однажды заметила, что женатые пары иногда сливаются в одного человека: мол, это неизбежный эффект от того, что проводишь вместе жизнь. Илья и Шейн женаты уже несколько лет, и Илья, в принципе, не против превратиться в Шейна. Ему нравится, что он уже стал слегка скучным и предсказуемым. И еще больше нравится, что Шейн периодически демонстрирует настоящее безрассудство. Ему нравится делить жизнь с Шейном. Нравится делиться частью себя с человеком, которого любит больше всего на свете, и получать часть его в ответ. Но вот делиться акцентом… это уже как будто слишком. Вообще, это все просто глупость какая-то. Почему его это беспокоит? Он точно знает, что многие люди в браке сталкиваются с более серьезными проблемами. Он лично видел, что приходилось выносить маме. Так что если первый его кризис середины жизни — всего лишь канадский акцент, это ему еще повезло и по-хорошему надо по этому поводу расслабиться. — Вы сегодня тоже хотели бы поговорить о процессе усыновления? — спрашивает Галина, заставляя Илью поднять взгляд от ковра. Это бессарабский ковер. До ужаса знакомый. Маленькие желтые цветочки такие нежные, но яркие. Совсем не похожи на строгие белые гвоздики — узор на коврах в доме, где рос Илья. Странно, почему он раньше этого не замечал? Что еще в этой комнате из России? Что еще не бросилось ему в глаза? Что еще он забыл? Что воспринимал как должное? Он смотрит на Галину и думает, потеряла ли и она тоже со временем какую-то часть России. И откуда у нее этот ковер: подарок от близкого или единственная вещь, которая осталась у нее от дома? — Мы можем сегодня поговорить по-английски? — спрашивает Илья. Галина на секунду кажется удивленной, но тут же улыбается и плавно переходит на английский: — Конечно. Процесс усыновления включает в себя множество специальных терминов, так что, возможно, на английском их обсуждать будет удобнее. Он не знает об этом. И его это не волнует. Он просто хотел послушать, как Галина говорит по-английски. У нее это получается более по-канадски, чем у него. Конечно, это имеет смысл. Она однажды упоминала, что переехала в Оттаву еще в детстве. Понятно, что и английский у нее более местный. Но скучает ли она по акценту? Ощущает ли вину из-за того, что его не осталось? Чувствует ли, что что-то не так? Как будто она предала близкого друга? — На будущее — мы можем все наши встречи проводить на английском, если для вас так комфортнее, — добавляет Галина. — Почему это для меня может быть комфортнее? — тут же ощетинивается Илья, но практически сразу до него доходит: — Я что… говорил с вами по-английски? Иногда это происходит. Когда говоришь более чем на одном языке, особенно с кем-то, кто тоже говорит на этих языках, иногда не уверен, какие именно слова ты используешь и какого происхождения. Но это ведь всегда наоборот. Он переключается на русский по привычке и потому что так удобнее. На английский — никогда. Английский неудобный. Это просто привычка. Потому что все кругом говорят по-английски. Но теперь это уже не кажется привычкой. Это превратилось в инстинкт. Блядь. — Иногда, — кивает Галина, от чего ему становится еще более жутко. — В основном когда говорите о хоккее. — Почему же вы мне ничего не сказали? — стонет Илья. — Я не знала, что вы хотели бы знать об этом, — улыбаясь глазами, отвечает Галина. — Вы ведь живете в Оттаве почти десять лет, Илья. Это совершенно нормально. — Нормально для кого? — фыркает Илья. Ох ты ж блядь, да пристрелите его уже кто-нибудь. Галина говорит “хм” и достает блокнот. Илья ненавидит, когда она так делает. Ему кажется, что он словно движется назад, что внутри него накопилось достаточно херни, чтобы она записала все по пунктам и составила список. — Мы хотели поговорить про будущего ребенка, — напоминает ему Галина. — Но, возможно, вы хотели бы обсудить что-то другое? Нет. Нет, они правда собирались обсуждать ребенка. Именно из-за этого он снова стал регулярно встречаться с Галиной, а не раз в квартал, как в предыдущие два года. Он знает, что новая роль родителя запросто может взорвать ему мозг и хочет подготовиться. Ему позарез нужно не проебаться. Для Шейна. Для их ребенка. Возможно, и для себя самого. — Нет, давайте поговорим об усыновлении, — говорит Илья по-английски, решив придерживаться по-настоящему важной темы. — О другом говорить не обязательно. Зачем, действительно, говорить о том, что можно легко исправить? *** Он пытается. Конечно же, он пытается. Илья — борец, во всех смыслах этого слова. Он сопротивляется побуждениям использовать английский, он пытается оставаться верным своей крови. Только не знает точно, что для этого предпринять. Думает, не начать ли говорить по-русски с командой, а иногда и с семьей Шейна. Но не может. Он уже как-то раз пробовал. Ему было девятнадцать, и он не понимал, с какой стати должен подстраиваться под других. Если им хотелось говорить с ним, пусть бы и учили его язык. Никто, естественно, этим не заморочился. Кроме Шейна. И это одна из многих причин, по которым Шейн такой уникальный. Илья всегда может поговорить сам с собой. Но это очень быстро вгоняет в уныние. К тому же одних разговоров недостаточно. Он вспоминает, как годами пытался достичь беглости в английском. Он реально погрузился в среду. Дошел до такой степени отчаяния, что начал читать “Нью-Йоркер”. Что ж, теперь он делает то же самое. Слушает музыку на русском — Спотифай недоумевает по поводу его свежеиспеченного патриотизма. Чаще смотрит фильмы на русском, как старые, из тех, что он смотрел с семьей, так и шумные боевики, которые Шейн не любит, но все равно смотрит вместе с ним, потому что хочет получить от Ильи в том числе то, что находится слишком далеко, чтобы дотянуться самому. Но все это кажется недостаточным. Он в ужасе от мысли, что снова что-нибудь забудет. Не просто слово, а, возможно, в этот раз целое предложение. Вдруг спустя много лет, как-нибудь в четверг он проснется и обнаружит, что больше вообще не помнит русский? Может ли такое произойти? Илья не знает, чему верить. Гуглу? Голосам у него в голове? Сложно расслышать что-то, помимо громкого стука собственного сердца, которое всегда бьется чаще, когда Илья думает о будущем. В этом он не похож на Шейна. Не любит особо размышлять о будущем. И определенно не любит планировать. Но сейчас ему нужен план. Нужно понять, что делать. Срочно. Когда появится ребенок, уже будет поздно испытывать кризис середины жизни. На эту чепуху у них просто не будет времени. Как-то в выходные, дойдя до ручки, он чуть ли не звонит Алексею. Сбрасывает звонок еще до первого гудка, громко и витиевато ругается по-русски, после чего извиняется перед Шейном: мол, ушиб палец на ноге. Вся эта ебанина с Алексеем ему точно больше не нужна. Он не может вернуться в прошлое. Не может больше ничего взять от России, даже малейшую частицу, учитывая то, что идет в комплекте. Он больше не может отправиться в Россию, но, возможно, найдет путь привести Россию к себе. *** План у него простой, но хороший. Илья на сто процентов уверен, что он сработает. Светлана никогда еще его не подводила, и он не думает, что она подведет сейчас. Теперь они разговаривают почти каждый день. Они и раньше говорили часто, конечно, но не так часто, как хотелось бы. Однако теперь Илья звонит ей постоянно. Светлана поначалу отнеслась к этому с подозрением, но когда он объяснил проблему, тут же смягчилась, посочувствовала и согласилась помочь. По большей части она была довольна, что его снова стало много в ее жизни. И это, конечно же, помогает. Действительно помогает. Потому что в разговоре с ней речь льется совершенно естественно. Может, дело в том, насколько это ему знакомо, ведь она — единственный человек из прошлого, который в свое время оказался с ним в чужом мире. С ней он практически никогда не запинается и не чувствует потребности переключиться на английский. Он практически убеждает себя в том, что все в порядке, когда план выходит ему боком. Потому что, в отличие от мужа, Илья никогда не был асом мультизадачности. Он не обзаводится планами, системами или списками, которые помогают ему не сбиться с пути. Вот что у него есть — так это одержимость, и когда он во что-то ныряет с головой, все остальное отступает на задний план. Даже самое важное. Он возвращается домой с лужайки, на которой провел последний час, ругаясь по телефону со Светланой по поводу полустертых воспоминаний, и в груди у него приятно разливается ностальгия. Шейн сидит перед телевизором и смотрит какой-то старый хоккейный матч. Внутри у Ильи все сжимается от нежности. Что бы ни случилось у него в жизни — пусть он забудет русский или не вспомнит, как дышать, — одно у него всегда останется. Его Шейн. Надежный и неизменный. Илья шлепается рядом на диван, устраивает голову на коленях у мужа и ерзает, пока не чувствует, как пальцы Шейна оказываются в его кудрях. — Как Светлана? — спрашивает Шейн. — Та еще врушка, Шейн! — тут же жалуется Илья. — Да? — Мы с ней вспоминали старую школьную экскурсию. В десятом классе. И она настаивала на том, чего и в помине не было. — У вас много общих воспоминаний, — отмечает Шейн. — Ложных, — фыркает Илья, раздраженно скрещивая руки на груди. — Илья Розанов никогда не боялся сибирских тигров. Или канадских волчьих птиц. Обязательно скажи ей об этом, когда мы увидимся на следующей неделе. — Мы с ней увидимся на следующей неделе? — У нас же игра в Бостоне, — напоминает Илья. — Я подумал, что мы могли бы потом сходить поужинать. — Ты хочешь, чтобы я тоже пошел? — совсем тихо спрашивает Шейн. Илья издает смешок. Иногда встречи с друзьями привлекают Шейна не больше, чем пресс-конференции. — Можешь не ходить, если не хочешь, — мягко заверяет его Илья. — Может, останешься в отеле? Отдохнешь? Он надеется, что Шейн после этих слов расслабится. Но вместо этого тот почему-то дергается всем телом, аккуратно сдвигает Илью и встает с дивана. — Я устал. Пойду спать. Спокойной ночи. Илья поднимает недоуменный взгляд. Что случилось? Не то чтобы он к этому совсем не привык. Иногда у Шейна в голове происходит совершенно отдельная беседа, когда он говорит с Ильей, и Илья не всегда знает, что именно говорит ему голова. Во всяком случае, не сразу. Проходит какое-то время, прежде чем он догоняет происходящее. Но догоняет всегда. Он еще ни разу не оставлял Шейна одного, пусть даже в его собственной голове. Он выключает телевизор и идет за мужем в спальню. Тот уже лежит под одеялом — нехороший признак. Если Шейн игнорирует свой семиступенчатый вечерний ритуал, это всегда плохо. — Moy lyubimyi, — мягко произносит Илья, подходя к кровати. — Ты в порядке? Плохо себя чувствуешь? — Все нормально. Просто спать хочу. — Ладно, — неуверенно говорит Илья. — Пойдем почистим зубы, хорошо? И ты переоденешься. Иначе утром проснешься совсем не в духе. — Почему тебя это вообще волнует? — бормочет Шейн. Илья недоуменно моргает, фыркает и склоняется ближе, прижимаясь лицом к полускрытой одеялом голове мужа. — Потому что когда Шейн не в духе, он не целует меня утром, и тогда уже я становлюсь Ильей не в духе. Когда Илья не в духе, он не в лучшей форме и плохо тренируется. И тогда уже не в духе вся команда. — Перестань повторять “не в духе”, — ворчит Шейн и отворачивается от Ильи. — Почему? Ты вот сейчас совсем не в духе, — замечает Илья, отказываясь отодвигаться, и прижимается губами к челюсти Шейна. — Илья, оставь меня в покое, — стонет Шейн и отталкивает его. — Нет, — качает головой Илья и проводит губами по шее мужа. — Ты мне скажешь, что случилось, kotyonok, или мы будем с этим долго ебаться, пока все-таки не выясним? — Почему бы тебе не пойти не поебаться со Светланой? — шипит Шейн. Илья замирает и чуть отстраняется, удивленно глядя на Шейна. Его не задевают слова мужа. Они слишком долго вместе для этого. Он просто расстроен, что не заметил раньше. Потому что нет ничего удивительного в том, что Шейн злится — и ревнует. Все это для Ильи знакомо. Иногда он ведет себя так — сердито, раздраженно, на грани с откровенной грубостью, когда думает — конечно же, совершенно несправедливо, — что Илья хотя бы отдаленно интересуется кем-то, чье имя не Шейн, а фамилия не Холландер. Илья должен признать, что это даже слегка заводит. В конце концов, что такое ревность, если не любовь, которой некуда деваться? Кроме того, Илья и сам знает кое-что о ревности. Но его собственное чудовище ведет себя по-другому. Гораздо менее раздраженно, скорее жалко. Если Илья хотя бы на секунду предполагает, что Шейна интересует другой мужчина, он не злится и не бесится. Его сердце так стремительно погружается в печаль, что мозг за ним просто не успевает. Потому что для него это никогда не “Шейну нравится кто-то другой”, а всегда “Никто не любит тебя все время, даже Шейн”. Илья совсем отстраняется и садится на корточки. — Зачем мне ебаться со Светланой? Я замужем за тобой. — О, так ты все-таки помнишь об этом. Отлично. — Шейн закатывает глаза. — Шейн, — устало говорит Илья. Обычно он проявляет терпение. Дает Шейну подуться, пока не всплывает истинная причина. Но сегодня он чувствует усталость. Причем чувствует ее с тех пор, как однажды утром проснулся и забыл слово “локоть”. — Это из-за того, что мы с ней на следующей неделе ужинаем? — Я не против того, чтобы ты ужинал с друзьями, — бормочет Шейн. — Уверен, вам есть о чем поговорить. — Холландер. — Илья тяжело вздыхает. — Просто скажи мне, что случилось. — Если мне нужно тебе об этом говорить, в чем тогда вообще смысл? — раздраженно спрашивает Шейн. — Смысл в общении, — напоминает ему Илья, хотя чувствует себя при этом ужасным лицемером. — Значит, тебя все-таки интересует общение, Илья? Ты последнее время вообще со мной практически не разговариваешь! Руки Ильи соскальзывают с лица Шейна и безвольно падают. В животе при этом что-то обрывается и падает еще ниже. — Я тобой пренебрегаю? Он ненавидит это слово: пренебрегать. Помнит, как впервые услышал его по-английски. Какой-то тупой журналист поинтересовался, не пренебрегает ли Илья обязанностями капитана, когда Бостон проиграл сразу несколько матчей подряд. Илья отмахнулся от него грубой шуткой. Но позже нашел слово в словаре. Пренебрегать. Не заботиться как полагается, оставлять без внимания. Ему не нужно определение. Он и так знает, что это значит, и знает, что при этом чувствуешь. И всегда обещал себе, что ни за что не заставит так чувствовать любимого человека — словно он не заслуживает внимания. Особенно не Шейна. Его Шейна, важнее которого нет никого и ничего. — Moy liubimyi… — Илья с трудом сглатывает. — Пожалуйста, скажи мне. Я тобой пренебрегаю? Он снова тянется к мужу, руки его при этом слегка дрожат. Шейн, должно быть, чувствует это, потому что немедленно садится, хватает ладони Ильи, сплетается с ним пальцами. — Нет. Блядь, Илья… Дело не в том, что… Прости. Я, наверное, просто веду себя как королева драмы. — Не надо, — качает головой Илья. — Давай по-честному. Я тобой пренебрегаю? — Нет, — тихо говорит Шейн, потупившись. — Просто… Просто последнее время я чувствую, что ты больше говоришь с другими людьми. — С другими людьми? Со Светланой? — И с Галиной, — осторожно добавляет Шейн. — И с Петровым. Илья про себя матерится. Шейн не всегда замечает, что вокруг него происходит. Но Илья временами переоценивает его невнимательность. Потому что стоит Шейну что-то заметить, он уже никогда не отцепится. — Ты… Скучаешь по дому? — спрашивает Шейн, закусывая губу. — Потому что я понимаю. Правда понимаю, Илья. Мы последнее время много говорим о том, что хотим завести детей, и всегда все крутится вокруг моей семьи. Я знаю, что ты не любишь говорить о своей. Но это же нормально — скучать по ним. Может, нам связаться с твоим братом… — Нет! — прерывает его Илья, не в силах смолчать. Шейн мгновенно отшатывается, и Илья чувствует себя ужасно, еще хуже, чем последние несколько недель. Потому что одно дело оказаться идиотом, который забывает собственный язык, но совсем другое — причинить боль Шейну. Это не нормально. И абсолютно недопустимо. — Прости, — говорит Илья, сжимая переносицу. — Нет. Не надо, не извиняйся. — Шейн трясет головой. — Просто скажи, как тебе помочь. — Мне не нужна помощь. Все в порядке, — пытается заверить его Илья и, обняв руками за талию, подтягивает к себе. — Иди сюда. Поцелуй меня. Поцелуй меня. Give me a kiss. Слова громким эхом отзываются в голове. Раньше он говорил эту фразу по-другому, с ошибкой, без артикля. В те времена, когда слова так просто не ложились на язык, и когда он был слишком испуган, чтобы просить о том, что на самом деле хочет, все было проще и меньше. Gimme kiss. Он помнит, как сказал эту фразу впервые. Помнит, как Шейн буквально растаял и тут же выполнил просьбу, хотя Илья был мокрый и холодный. И с тех пор каждый раз, когда Илья говорил эти слова, у Шейна на лице появлялось выражение абсолютной влюбленности, словно Илья был самым очаровательным существом на планете. Что ж, теперь Илья больше не очаровательный. Он пользуется правильной грамматикой. Он скучный. Совсем скоро он вообще забудет русский и потеряет всякие следы акцента. Тогда он еще и сексуальным быть перестанет. И Шейн перестанет превращаться в лужицу умиления. И больше не будет возбуждаться. — Илья? — встревоженно спрашивает Шейн. — Илья, что такое? Только почувствовав, как Шейн дотрагивается до его лица и вытирает большими пальцами слезы, Илья понимает, что плачет. Он утыкается лицом в плечо и пытается успокоиться. Но Шейн не позволяет ему спрятаться. Они оба слишком долго прятались и теперь не любят этим заниматься. Но старые привычки отмирают не сразу. — Илья, — снова пытается Шейн, на этот раз нежнее. — Пожалуйста, скажи мне, что случилось. — Да просто глупость какая-то, — говорит Илья, отчаянно качая головой. — Ну и что, что глупость, — шепчет Шейн. — Все равно скажи. Илья в конце концов поднимает взгляд и шмыгает носом. — Я забыл, как по-русски будет локоть. Между бровями Шейна пролегает небольшая складка. — Lokot´? Илья невольно смеется. — Всегда лучший во всем, да, Холландер? У Шейна на лице все еще написана растерянность, когда он прикусывает губу и наклоняется к Илье. — Так ты поэтому столько всего на русском смотришь в последнее время? Потому что слово забыл? — Это пока всего одно, — сокрушенно замечает Илья. — Акцент я уже потерял. Что, если и слова тоже потеряю? — Ну, знаешь, я тоже не все слова на французском помню, — пытается успокоить его Шейн. Илья грустно улыбается. — Это не то же самое, moy liubimyi. Русский для меня — это не просто язык. Это всё. Это дом. Это не какие-то случайные слова и фразы. Это целая жизнь. Это ругательства, которые он выучил в четыре года, потому что отец никогда не стеснялся при нем выражаться. Это понимание разницы между moy liubimyi и moyo solnyshko, потому что мама всегда была с ним нежной. Это шуточки-самосмейки с Алексеем, пока они не перестали улыбаться друг другу, не говоря уже о том, чтобы перешучиваться. Это все цитаты из фильмов, которые может понять только Светлана, потому что они проводил много вечеров у нее дома перед телевизором — не хотел идти домой и встревать в очередной скандал. Это не просто слова. Это люди, которые их говорили. Он их тоже теряет. Уже почти всех потерял. Но ускользание языка заставляет чувствовать так, словно он теряет их снова. Это как будто еще одни похороны. На которые он не думал, что когда-нибудь попадет. Илья давно покинул Россию. Он не жалеет об этом. Конечно же, нет. Потому что, покидая ее, он знал, что берет с собой ее части. Он все еще русский, в сердце и в крови, и это никогда от него не денется. Во всяком случае, он так думал. — Я могу чем-то тебе помочь? — спрашивает Шейн, замечая, что Илья молчит. — Нет, — улыбается Илья. — Нет. Ты и так много всего для меня делаешь. — Этого недостаточно, раз ты такой грустный, — отмечает Шейн. — Может, мне стоит чаще говорить с тобой по-русски? Это поможет? — Не знаю. Не думаю. Это… Дело не в тебе, Шейн. — Илья надеется, что этими словами не причиняет ему боль. — Если я потеряю свой язык, я потеряю с ним гораздо большее. — Как дом? — Нет. Не только. — Илья устало вздыхает и опускает взгляд на руки. Он не знает, как объяснить все Шейну — или любому человеку, который никогда так не жил. Не переводил в голове каждое предложение, прежде чем открыть рот. Не притворялся иногда, что ему нечего сказать, только потому, что не был уверен, что скажет именно то, что имеет в виду. Не был непонятым снова и снова только потому, что не мог подобрать правильные слова и составить из них связную фразу. Не смеялся в ответ на смех других над его произношением — ведь лучше уж посмеяться над самим собой, чем плакать. — Я вообще-то умный, знаешь. На русском, — говорит он вместо этого, чувствуя тошноту от жалости к себе. — И гораздо смешнее. Причем даже без язвительности. — На английском ты тоже умный и смешной, Илья, — мягко говорит Шейн. — Это не то же самое. — Илья с сухой усмешкой качает головой. — Вот просто абсолютно. — Ну хорошо, — кивает Шейн и обхватывает ладонями его лицо. — Ладно. Ситуация совсем плохая. Как мы ее исправим? Илья криво усмехается. — Ты сейчас очень похож на Юну. Шейн закатывает глаза. — Скажи мне, как это можно исправить, Илья. Илья чувствует себя слишком усталым. Он не знает, как это можно исправить. Даже не знает, хочет ли этого на самом деле. Может, настало время отпустить эту часть себя? Он знает, что однажды, может, даже совсем скоро, ему придется попрощаться с хоккеем. Возможно, это еще одна вещь, с которой ему предстоит расстаться. Большая и пугающая. Но он теперь взрослый. Совсем взрослый, и очень скоро у него появится ребенок. Он не должен бояться пугающих вещей, так? — Я уже сказал тебе, как все исправить. — Илья подтягивает Шейна ближе. — Попросил поцеловать меня, а? — До того, как ты расплакался, как младенец. — Ого, а чего это ты такой вредный? — надувается Илья. — Вот возьму и скажу ребенку, что ты у нас — вредный родитель. Лицо Шейна немного смягчается. Он невесомо касается губами челюсти Ильи. — Я думал, это все из-за ребенка. Что ты… Я не знаю… Испугался или что-то в этом роде. — Я действительно боюсь, — признает Илья, потому что не хочет врать Шейну — во всяком случае, не об этом. — Но нет, это не из-за ребенка. — И не из-за меня? — Шейн закусывает губу. — Нет, солнышко, честное слово. — Он сжимает обе его ладони. — Я просто немного расстроился, что уже не буду для тебя таким сексуальным, когда забуду русский. На этот раз Шейн очень откровенно закатывает глаза. — Я не считаю сексуальным то, что ты говоришь по-русски, Илья. Илья молча поднимает бровь. — Ну ладно, немножко считаю, — бормочет Шейн и тут же поднимает на него горящий взгляд: — Но твой акцент или язык — это только часть. У тебя еще столько всего сексуального. — Сколько? — с любопытством спрашивает Илья. — Список можешь составить? — Конечно, — соглашается Шейн, и его вид при этом даже можно назвать воодушевленным. — Но сначала поцелуй, да? Илья закрывает глаза и падает в объятия мужа. — Да. Сначала поцелуй. *** На следующее утро Шейн обнаруживается на кухне. Экран ноутбука мягко подсвечивает его лицо. — Сегодня без пробежки? — Илья, зевнув, подходит к мужу и целует его в щеку. — Доброе утро, — говорит Шейн, ведь он всегда такой вежливый, даже в несусветную рань и с собственным мужем. — Садись давай. У меня есть план. — Холландер, сейчас семь утра! — стонет Илья. Он подозревал, что так и будет. Это одна из причин, по которой он всегда колеблется, прежде чем поделиться с Шейном проблемами. Шейн никогда ничего не пускает на самотек. Ему нужно все исправить. И практически всегда — немедленно. Он намного больше похож на свою маму, чем сам это осознает. Илья однажды ему об этом сказал, и у Шейна еще хватило наглости изобразить шок от его слов. — Я тебе список составил, — говорит Шейн. Илья, приступая к возне с кофемашиной, поднимает бровь. — Список моей сексуальности? — Это попозже. — Шейн подмигивает и тянется к нему рукой. — Ну иди сюда, пожалуйста. Илья снова вздыхает. Шейн всегда очень вежливо просит, и Илья так и не научился говорить ему “нет”. Он оставляет кофемашину делать свою работу, подходит к мужу, берет его за руку и переплетает их пальцы. — Ладно. Рассказывай. — Окей, в общем, я тут думал над твоей проблемой с русским с тех пор, как ты мне вчера вечером о ней рассказал, — информирует его Шейн. — Да ты что! — драматически ахает Илья. — Ну не козли. — Шейн шлепает его по руке и указывает на экран. — Это называется языковая аттриция. — У этого еще и название есть? — ахает Илья снова, на этот раз искренне. Получается, что да. Шейн начинает все объяснять. Что-то о постепенном разрушении навыков владения родным языком. Говорит, что это иногда происходит из-за недостатка использования, контакта с языком или доминирования другого. Илья слегка огорошен — ведь все три фактора к нему относятся, и Шейн пускается в еще более подробные объяснения, насчет того, как по-разному это может проявляться у разных людей, но в общем и целом выражается через уменьшение беглости, потерю словарного запаса и упрощение грамматики. К тому времени как он заканчивает, Илья мысленно делает пометку обсудить этот вопрос на следующей встрече с Галиной. Но Шейн, будучи Шейном, оказывается на шаг впереди. — Уверен, что Галина тебе еще больше расскажет, — говорит его муж, поправляя очки и снова обращаясь к ноутбуку. — Но я тут накидал кое-какие идеи по поводу того, что ты можешь с этим сделать. — Только я? — дуется Илья, хотя он невероятно растроган. — Это не командный проект? — Ты же сказал мне, что со мной это никак не связано, — озабоченно говорит Шейн. И это правда, не может не признать Илья. Он не думает, что Шейн когда-нибудь сможет понять, пусть он тоже говорит на двух языках. Французский — язык, который он выучил по приколу, возможно, чтобы получить дополнительные баллы в лиге. Это не относится к его идентичности. Русский не просто язык, на котором говорит Илья. Это то, кто он есть. Во всяком случае, одна из его составляющих. Но он знает и то, что Шейну не обязательно понимать, как ему больно. Он не может разделить и прочувствовать многие из проблем Ильи, но это его еще ни разу не останавливало. — Это правда, — Илья целует его ладонь, — просто я люблю, когда мы что-то делаем вместе. — Есть кое-что, что мы можем сделать вместе, — кивает Шейн, снова указывая на экран. — Видишь синюю вкладку? Это мы. — Хм, уже моя любимая вкладка. — Илья прижимается к его плечу. — Расскажи про остальное. И Шейн рассказывает. Он составил самый настоящий ебейший план. Из тех, в которые вкладывают невероятное количество сил, любви и размышлений, так, что в итоге невозможно поверить, что такое можно создать за одну ночь. В белой вкладке перечислено то, что может сделать сам Илья. Список включает в себя больше погружения: фильмы, музыка и даже подкасты. Насчет последнего Илья не уверен, так что Шейн ставит рядом вопросительный знак. Есть там и другие вещи. Ведение дневника. Чтение. Переключение языковых настроек на телефоне. Разговоры со Светланой. — Прости, что так по-свински отреагировал на это, — морщится Шейн, рассеянно протирая клавиши на ноутбуке. — Не очень-то красиво с моей стороны. — Ты ведь знаешь, что я не хочу заниматься с ней сексом, так? — прямо спрашивает Илья. — Для меня важно, чтобы ты это понимал. — Я знаю, знаю. — Шейн со вздохом поднимает на него взгляд. — Просто… Ну, в общем, иногда я думаю, как легче для тебя было бы иметь отношения с кем-то русским. Вы бы лучше друг друга понимали. — Это секс, Холландер. Не программа обучения. Мне плевать, говорит ли мой партнер по-русски. — Илья закатывает глаза и двигается ближе, прижимается ко лбу Шейна своим. — И если ты вдруг забыл, я предпочитаю милых канадских мальчиков. — Не думаю, что меня все еще можно считать мальчиком, — бормочет себе под нос Шейн. — Это ты своему лицу скажи в зеркало, — фыркает Илья, обхватывая лицо Шейна обеими руками. — Все еще ужасно хорошенький. Ты для меня всегда хорошенький. Шейн тает от прикосновений, но чуть позже неохотно отстраняется. — Хватит меня отвлекать. Нам еще надо пройтись по всем пунктам. — Окей, окей. Вот это что? — Илья, нахмурившись, смотрит на один из пунктов списка в белой вкладке. — Групповая терапия? — Нет. Это группа на Реддите, — объясняет Шейн. — Для русской диаспоры. — Диаспоры? — хмурится Илья, потому что до сих пор еще не знает всех слов на английском**. Эта мысль странным образом его утешает. — Это люди, которые уехали из России и живут в других странах, — объясняет Шейн, открывая новую вкладку и демонстрируя довольно активный сабреддит. — Я почитал все, что они обсуждают. Судя по всему, их самые разные вещи беспокоят. Кого-то — невозможность повлиять на то, что сейчас творится в России. Кто-то скучает по родне. Тема языка тоже всплывает. Я подумал, что тебе поможет увидеть, что… я не знаю, что ты не один такой — у других тоже есть эта проблема. — Так мне тоже нужно будет присоединиться, — осторожно спрашивает Илья, — и рассказать им о своих проблемах? — Или можешь просто послушать других, — пожимает плечами Шейн. — А это безопасно? — уточняет Илья. — Что, если они поймут, кто я, забудут обо всех своих проблемах и переключатся на обсуждение меня? — Ну, тебе совершенно точно понадобится фейковый профиль, Илья, — смеется Шейн. — Я знаю, Шейн, — мягко улыбается Илья. — Итак, я присоединюсь к ним тайно. Под прикрытием. Типа русский шпион. От этого я точно буду меньше скучать по России. Хорошая идея, мне нравится. — Никакого прикрытия и шпионства. Ты к ним присоединишься из солидарности. — Одно другому не мешает! Красная вкладка посвящена Кентаврам. Илья не понимает, при чем тут его команда, но, учитывая, что они проводят столько времени вместе, когда выезжают в другие города, тренируются и играют, по словам Шейна, важно, чтобы они к этому тоже присоединились. Он предлагает, чтобы Илья говорил только по-русски в определенные дни во время тренировок, а остальным нужно будет подстроиться. Илья беспокоится, что это уже перебор, но Шейн настаивает: Илья — капитан, ему позволительно выдвигать какие-то требования, особенно те, кто позволят ему лучше себя чувствовать в коллективе. У Шейна полно и других идей. Русская музыка в раздевалке. Вот это Илья тут же одобряет. Киновечера на русском языке — чтобы Илья мог поделиться своими любимыми фильмами детства с командой. — Это ты так пытаешься соскочить с наших совместных просмотров? Вот уж нет уж, они тоже останутся, — серьезно сообщает ему Илья. Есть еще идея комментировать хоккейные матчи по-русски, особенно когда они их пересматривают. Может, описывать расстановки или игровые комбинации. Хоккей настолько глубоко засел у всех в мозгах, что, по мнению Шейна, они поймут и без знания языка. — А это что? — спрашивает Илья, указывая на следующую идею на красной вкладке. — Оскорбления на русском? — Ну, я подумал, может, ты научишь ребят ругаться на русском, — с широкой улыбкой говорит Шейн. — Так мы сможем обзываться на игроков других команд, а они даже не поймут, что мы говорим. — Какой дьявольский план, Холландер. — Илья расплывается в широкой улыбке и подается ближе, прикусывая Шейна за нижнюю губу. — Только никакой жести, — говорит Шейн, нахмурившись. — Не хочу, чтобы мы оказались на скамейке штрафников, из-за того что ты научил всю команду грязным русским словечкам. — Ну нет, конечно, все грязные русские словечки я приберегу для тебя, — вкрадчиво говорит Илья и снова тянется к губам мужа. Шейн встречает его на полпути, забыв на несколько секунд про ноутбук, и Илья на этот раз умудряется втянуть его в более продолжительный поцелуй. Медленный и сладкий, как большинство их утренних поцелуев. Илья бормочет нежные слова, не зная точно, на английском, на русском или вообще каком-то вымышленном языке. Возможно, он просто снова и снова повторяет имя Шейна — и это тоже сам по себе язык. — И последнее, — неохотно отрывается от него Шейн и указывает на синюю вкладку. — То, что мы можем делать вместе. — Мое любимое, — с улыбкой повторяет Илья, после чего на секунду зависает, обводя взглядом другие вкладки, белую и красную. — Погоди-ка. Ты что, сделал вкладки в цветах российского флага? — О, — смущенно улыбается Шейн, — ну да, глупо, конечно. — Очень глупо, — тихо вздыхает Илья, чувствуя, как взмахивают крыльями бабочки в животе: этот глупый человек все время делает глупые вещи, которые вызывают у него не менее глупые эмоции. — Ну, в общем. — Шейн хлопает в ладоши и указывает на ноутбук, возвращаясь к деловому настрою. — Устроим утра на русском. Мозг работает активнее всего после пробуждения, так что в течение первых двадцати или тридцати минут будем говорить только по-русски. — Но это не обязательно, — нерешительно говорит Илья. — Конечно, но почему бы нет? — пожимает плечами Шейн. — Не каждое утро и не целую вечность. Но будет здорово, если у нас будет получаться так делать иногда, да? — Хорошо, — соглашается Илья, потому что на самом деле мысль о том, чтобы говорить по утрам с Шейном по-русски, кажется ему ужасно привлекательной. В этой вкладке есть и другие идеи. Многие из них касаются обсуждения на русском разных домашних дел, которые они выполняют вместе. Илья только в этот момент осознает, сколько они всего обсуждают каждый день по-английски. Готовка, стирка, даже секс — во всех ситуациях они говорят на английском. Поэтому, когда Шейн предлагает переключиться на русский хотя бы один раз в неделю, это не кажется чем-то сверхъестественным. У Ильи ушло много времени на то, чтобы признать, что это теперь его дом. Не Канада. Этот конкретный дом. Который они вместе построили. И он все еще учится осознавать, даже после стольких лет, что ему позволено занять в этом доме пространство, в котором он чувствует себя в безопасности. Но он уже почти достиг этого рубежа. А с помощью Шейна достигнет еще быстрее. — А это что? — указывает Илья на последний пункт синей вкладки, допивая кофе. — Истории на русском? Ты мне будешь порно в постели читать, Холландер? — Нет. — У Шейна розовеют кончики ушей. — То есть… ты бы хотел? — Только если я там буду фигурировать, — нагло заявляет Илья. — Мне Хейси рассказывал, что люди пишут про нас порно. — Зачем Уайетт его читает? — задает вопрос в воздух Шейн. — Не знаю, может, для вдохновения? — пожимает плечами Илья. — Странно как-то. Но нет, не порно. Если ты серьезно, я добавлю этот пункт следующим, — сообщает ему Шейн, и по его тону чувствуется, что он не шутит. Надо будет позже вернуться к этой теме. — Я про детские книжки. — О? — смаргивает Илья. — Большинство людей в этом сабреддите говорят, что взаимодействуют со своей культурой через детей, — объясняет Шейн, переходя обратно на сабреддит с диаспорой. — Потому что детям любопытно, или они вместе чему-то учатся, или просто приятно, когда у тебя в жизни есть кто-то, с кем ты делишь свою идентичность. — О, — повторяет Илья. — Так что я нашел тут книжки, которые мы могли бы читать нашему ребенку, — улыбается Шейн, нажимая на ссылку рядом с пунктом, которая открывает новый документ с кучей других ссылок. — Некоторые из них ужасно милые. И правда милые. Но что кажется еще более милым, это то, что Шейн расположил истории от “совсем не страшных” до “самых страшных”, будто он серьезно опасается, что их ребенок получит травму от истории про гигантскую репу. — А ты не против? — тихо спрашивает Илья, когда Шейн проходит по новой ссылке и одобрительно мычит при виде обложки “Царевны-лягушки”. — Читать детям сказки? — недоуменно спрашивает Шейн. — Нет, конечно. — Нет, я имею в виду: учить детей русскому. — Илья сглатывает. — Ты не против? — Конечно нет, — хмурится Шейн. — Подожди, ты что, не хочешь? — Хочу, — говорит Илья с жаром, который удивляет даже его самого. Он правда этого очень хочет. — Конечно, хочу. Но не слишком ли это будет? — Слишком? — Ну, они будут говорить по-английски, это понятно. Но это тут, под Оттавой. А если переедем куда-нибудь, не знаю, в Монреаль, им же надо будет и французский учить. Не слишком ли для них будет учить сразу три языка? — Ну может, — через пару мгновений говорит Шейн, — но они справятся. Они будут умными. Как ты. — Ты ведь знаешь, что это ты у нас говоришь на трех языках? — фыркает Илья. — В основном на двух. — Ты хорошо говоришь по-русски, Шейн, — закатывает глаза Илья. — Ты знаешь, как по-русски будет “локоть”. — Я стал учить русский ради тебя, — мягко напоминает ему Шейн. — Наши дети будут похожи на меня и тоже захотят делать тебе приятное. Сердце Ильи подпрыгивает, как шайба. Он улыбается. — Или ты заберешь у них конфеты? Шейн нежно целует его в губы. — Как мило, что ты думаешь, что я вообще буду давать им конфеты. — Это жестокое обращение с детьми! — в ужасе ахает Илья. — Я нажалуюсь моей новой русской диаспоре на твои чудовищные канадские методы воспитания! — Ну, расскажешь мне, что они об этом думают. — Шейн подмигивает и снова устремляет взгляд на экран, но тут же оборачивается через плечо. — Это вообще все нормально? Не слишком? Вообще-то, слишком. Очень много. И Илья хочет больше. Илья хочет, чтобы это продолжалось всю жизнь. — Идеально. — Илья глубоко вздыхает и кладет голову Шейну на плечо. — Я люблю тебя. — Скажи по-русски. Эти слова Илья точно никогда не забудет. Любить Шейна — все равно что говорить по-русски. Это не то, что он делает. Это то, кто он есть. Это часть его: в сердце, душе и крови. Иногда, в плохие дни, когда мозг забывает о том, как быть счастливым, он думает, что закончит жизнь как отец. Человек, который забывает обо всем. О самом себе. Самое ужасное для него — забыть Шейна. Но в другие дни, не такие плохие, когда Шейн тысячей способов напоминает ему о том, что его невозможно забыть, что правила биологии тут просто не работают, Илья говорит себе, что никогда не станет как отец. Потому что есть вещи, которые не забудешь никогда. Есть то, что нельзя предать забвению. Как его русский. Как его Шейн. Может, он и забыл, как будет по-русски “локоть”, но всегда будет помнить, как отец первый раз сказал, что гордится им. Скованно, но достаточно тепло, чтобы Илья прослезился. Будет помнить все ласковые прозвища, которые давала ему мама, и будет так же называть своих детей. Будет помнить, как Алексей когда-то называл его Илюшка и отдавал ему за ужином самый большой кусок шарлотки. Будет помнить, как Света вполголоса матерится, когда он пытается вырваться из запутанного клубка своих мыслей. Но самое главное, он будет помнить Шейна. Как Шейн впервые назвал его по имени. Как он впервые сказал “Я люблю тебя” по-русски. Как заказывает книжки для ребенка, который еще даже не родился. Как помечает вкладки цветами российского флага. Как Шейн ведет себя как Шейн. Это помогает. Всегда. Потому что заставляет Илью хотеть быть Ильей. И Илья всегда будет помнить, как любить. — Ya tebya lyublyu, — говорит Илья и склоняет голову. — Нормально звучит? Проверяет на всякий случай. Потому что он всегда может проебаться — забыть слово “локоть” и сильно из-за этого психануть. Но это не то, что можно проебать. Никогда. Потому что если он проебет любовь к Шейну, он не сможет дальше жить. Шейн поворачивается к нему и улыбается так широко, что веснушки собираются в созвездия вокруг глаз. — У меня сердце сжалось, как когда я первый раз это услышал. Ну что ж, ладно. С этим Илья жить сможет.