Тихая гавань

Год спустя. Она пришла утром. Уилл чистил рыбу на крыльце — левая рука функционировала отлично. Ганнибал был внутри, играл на маленьком электронном фортепиано, которое рыбаки привезли им в подарок. Уилл поднял голову и увидел её. Женщина стояла на тропинке, ведущей к дому. Молодая, темноволосая, в походной одежде. За спиной рюкзак. В руках — фотография. Он узнал фото. Их с Ганнибалом, старое, еще с тех времен, когда они были "доктором Лектером и мистером Грэмом". Она сделала шаг вперед. — Мистер Грэм? — спросила она. Голос дрожал. — Вы... вы живы? Уилл смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное. Не страх. Не тревога. А собственническое. Хищное. Этот дом. Эта жизнь. Этот покой. Никто не имел права нарушать их. За его спиной музыка смолкла. Шаги. Ганнибал вышел на крыльцо, встал рядом. Плечом к плечу. Женщина смотрела на них обоих. Глаза её расширились — то ли от узнавания, то ли от страха. — Я... я искала вас, — сказала она. — Мой отец... он был там, в скалах. Полгода назад. Его нашли мертвым. Рыбаки сказали, что здесь живут двое. Я подумала... я должна была узнать... Уилл переглянулся с Ганнибалом. Лысый. Тот, второй. Дочь. — Ваш отец, — сказал Ганнибал мягко, тем самым голосом, которым когда-то успокаивал пациентов, — напал на нас. Мы защищались. — Я знаю, — выдохнула женщина. — Я нашла его дневник. Он собирался... он хотел ограбить вас. Убить, если придется. Я знаю, что он был не прав. — Она сглотнула. — Но он был моим отцом. И я должна была увидеть тех, кто... кто... Она замолчала, не в силах закончить. Уилл смотрел на неё. На её дрожащие руки. На глаза, полные слез. На боль, написанную на лице. Он чувствовал эту боль. Она втекала в него, как вода в трещину. Но теперь, впервые в жизни, она не становилась его собственной. Он видел её. Понимал её. Но не принимал. — Вы хотите отомстить? — спросил он спокойно. Женщина покачала головой. — Я хочу понять, — сказала она. — Как можно жить после того, как убил человека? Как можно... спать по ночам? Смотреть на себя в зеркало? Ганнибал чуть наклонил голову. — Вы когда-нибудь любили? — спросил он. Она моргнула, сбитая с толку вопросом. — Что? — Любили. По-настоящему. Так, что готовы были умереть за этого человека. Так, что готовы были убить за него. Она молчала. — Когда любишь так, — продолжил Ганнибал, — все остальное теряет значение. Совесть. Страх. Сомнения. Остается только одно: защищать то, что любишь. Любой ценой. Женщина смотрела на них. На Ганнибала. На Уилла. На то, как они стояли — плечом к плечу, рука в руке. На то, как смотрели друг на друга — как на единственное, что имеет значение. — Вы... вы двое... — прошептала она. — Да, — сказал Уилл. — Мы двое. Тишина повисла в воздухе, тяжелая, как перед грозой. Чайки кричали где-то далеко. Море дышало приливом. Женщина смотрела на них долго. Очень долго. Потом убрала фотографию в рюкзак, повернулась и пошла обратно по тропинке. Она не обернулась. Уилл смотрел ей вслед, пока она не скрылась за скалами. — Она вернется? — спросил он. — Нет, — ответил Ганнибал. — Она поняла. — Что поняла? — Все. Уилл повернулся к нему. Ганнибал смотрел на море. Солнце золотило его профиль, шрам на виске светился белым. — Сыграешь мне? — спросил Уилл. — Арию? — Да. Ганнибал улыбнулся. Взял его за руку и повел в дом. Музыка полилась из открытых окон, смешиваясь с шумом прибоя. Бах. Вечность. Покой. Уилл сидел в кресле, закрыв глаза, и слушал. Голоса в голове молчали. Давно уже молчали. С того самого дня, как он перестал бороться. С того самого дня, как принял. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он, не открывая глаз. Музыка чуть стихла — Ганнибал слушал. — Я думал, что, если перестану бороться с тьмой, она поглотит меня. А она просто... стала частью меня. И перестала быть тьмой. — Чем же она стала? Уилл открыл глаза. Посмотрел на Ганнибала. На его руки, летающие над клавишами. На шрам. На улыбку. — Светом, — сказал он. — Она стала светом. Ганнибал доиграл арию до конца. Встал из-за инструмента. Подошел к креслу, опустился на колени перед Уиллом. Взял его лицо в ладони. — Ты — мой свет, — сказал он. — Ты всегда им был. С первого дня. — А ты — мой покой, — ответил Уилл. — Ты единственный, кто смог дать мне его. За окном шумело море. Кричали чайки. Где-то далеко, в мире, который был им больше не нужен, жили своей жизнью люди. А здесь, в доме на скале, два чудовища обрели друг друга. И назвали это — счастьем.