На паркете до утра

Мартину было десять, и он ненавидел всё вокруг с такой силой, что готов был взорваться к чёртовой матери. Ненавидел летний лагерь, в который его сослали родители. Ненавидел их довольные лица, когда они сажали его в автобус: «Сынок, ты совсем одичал в своей комнате, торчишь в телефоне сутками, это ненормально, тебе нужно общаться со сверстниками, заводить друзей, это же лучшие годы!» Лучшие годы, ага. Лучшие годы — это когда тебя запихивают в дурацкий лагерь с дурацкими детьми и дурацким вожатым, который каждое утро врубает BTS на полную громкость и заставляет отжиматься под «Idol». — Ещё одно отжимание, и я сбегу в лес, — прошипел Мартин, уткнувшись носом в траву и чувствуя, как в волосы заползают какие-то букашки. — Пусть меня сожрут медведи. Мне уже всё равно. Рядом кто-то хмыкнул. Коротко, сдавленно, будто очень хотел рассмеяться, но сдерживался из последних сил. Мартин приподнял голову и покосился вбок. Рядом на траве, раскинув руки в стороны, лежал пацан, которого он раньше не замечал. Темноволосый, с большими глазами и таким видом, будто его только что достали из коробки с надписью «хрупкое, не кантовать, обращаться осторожно». Новенький. Тот самый, которого привезли посреди смены и который до вчерашнего дня вообще не выходил из корпуса. Ходили слухи, что он из Таиланда и что у него какие-то проблемы с языком, но сейчас он вполне понятно хмыкал. — Ты чего ржёшь? — Не ржу. — Голос у новенького оказался низковатым для его тощего тела. — Просто представил, как ты в армию пойдёшь. — А что не так? — Ты от одного отжимания уже умер. Тебя там на медкомиссии забракуют сразу. Скажут: этот слишком ненавидит жизнь, чтобы служить. Мартин уставился на наглеца. Тот даже не смотрел в его сторону — щурился на солнце, как довольный кот, и улыбался уголками губ. Улыбка у него была странная — не насмешливая, а какая-то... тёплая, что ли. — Ты новенький, да? — Ага. — И как тебя? — Джеймс. — Странное имя. — Твоё тоже. — Моё нормальное. — Мартин — это канадское имя. Ты что, канадец? — Понятия не имею. — Мартин задумался. Он вообще никогда не интересовался, почему родители назвали его именно так. — Наверное. — А я из Таиланда. — Джеймс сказал это таким тоном, будто признавался в чём-то постыдном. — Мама отправила сюда, чтобы я завёл друзей. Говорит, я слишком много сижу дома. — И как успехи? — Ты первый, кто со мной заговорил за три дня. Мартин хмыкнул. Ему почему-то стало одновременно смешно и грустно. Этот пацан лежит тут, на этой дурацкой траве, и признаётся, что у него вообще никого нет. Прямо как у самого Мартина, если честно. — Ладно, — сказал Мартин. — Будешь моим напарником по ненависти. — Чего? — Будем вместе ненавидеть этот лагерь. Так веселее. Джеймс повернул голову и посмотрел на него впервые по-настоящему. В его глазах мелькнуло что-то живое. Что-то тёплое. — А что, можно. Они пролежали так до самого обеда. Не разговаривали больше — просто лежали рядом и слушали, как вожатый орёт на других детей. Иногда Мартин косился на Джеймса, иногда Джеймс косился на Мартина. И каждый раз, когда их взгляды встречались, они оба отворачивались, делая вид, что ничего не было. В столовой они сели рядом. Сами собой, без слов. Просто Мартин поставил поднос на свободное место, и Джеймс сел напротив. Ели отвратительный суп, изредка переглядываясь. Мартин заметил, что Джеймс не доел — отодвинул тарелку, едва притронувшись. — Не вкусно? — спросил Мартин. — Не хочу. — Ты вообще ешь что-нибудь? — Ем. Дома. — А здесь? — Здесь не хочу. Мартин посмотрел на его тощие руки и почему-то почувствовал ответственность. Дурацкое чувство, которое он раньше никогда не испытывал. — Слушай, — сказал он. — У меня есть печенье. Мама положила. Будешь? Джеймс поднял на него глаза. В них снова мелькнуло что-то тёплое. — Буду. Мартин достал из кармана мятую пачку печенья, разорвал и протянул половину Джеймсу. Тот взял. Откусил. Улыбнулся. — Спасибо. — Не за что. Они сидели в шумной столовой, ели дурацкое печенье, и Мартин впервые за всю смену не чувствовал, что хочет провалиться сквозь землю. Он не знал тогда, что это чувство останется с ним на шесть лет. --- — Мартин, мать твою, подъём. Голос Джеймса ворвался в сон, как пожарная сирена. Мартин застонал и натянул одеяло на голову, пытаясь спрятаться от реальности, от утреннего света, от всего мира. — Отвали. — Конхо уже полтора часа как в зале. Если мы опоздаем, он нам головы оторвёт, в рамки для фоток вставит и повесит над входом как предупреждение. — Пусть вешает. Мне всё равно. — Тебе не всё равно, когда ты голодный. Вставай, я тост сделал. Мартин приоткрыл один глаз. Джеймс стоял над ним с чашкой кофе в одной руке и его тренировочными штанами в другой. Солнце било из окна, освещая его со спины, и в этом свете он был похож на разгневанного ангела. Или на демона-искусителя. Смотря какая версия Мартина смотрела. — Ты как моя мама, — проворчал Мартин, садясь на кровати и пытаясь пригладить стоящие дыбом волосы. — Только у мамы голос противнее. — Я работаю над этим. — Джеймс бросил штаны ему в лицо. — Одевайся. Тосты стынут. И молоко, между прочим, тоже. — Ты меня шантажируешь молоком? — Работает же. Мартин фыркнул, но штаны натянул. Поплёлся на кухню, волоча ноги и проклиная всё на свете. В коридоре столкнулся с Сонхёном, который уже был одет и явно собирался на пробежку. — О, проснулся, — улыбнулся Сонхён. — Джеймс уже забегал к тебя будить три раза. — Три? — Первый раз в семь, ты послал его. Второй в половине восьмого. Третий — пошёл с молоком. — С молоком — это запрещённый приём. — Знаю. Поэтому он и пошёл. Мартин покачал головой и зашёл на кухню. На столе его ждал тост. На тарелке. Намазанный арахисовой пастой — ровно так, как он любил. Не толстым слоем, как мазал Конхо. От одного вида такого количества пасты Мартину становилось плохо, потому что сладко до тошноты, а тонко, почти прозрачно, чтобы только чувствовался вкус, но не перебивал хлеб. Рядом стоял стакан яблочного сока — Джеймс специально сходил в магазин вчера вечером, потому что знал, что Мартин терпеть не может апельсиновый. — Сок яблочный, — сказал Джеймс, появляясь в дверях с пакетом молока в руке. — Как ты любишь. — Я вижу. — Конхо вчера допил последний, так что я сходил. — Ого. — Мартин откусил тост и зажмурился. — Да ты меня прям балуешь. — Я тебя спасаю от голодной смерти. Если ты не позавтракаешь, ты упадёшь в обморок на репетиции, и Конхо заставит всех делать дополнительные подходы в твою честь. — В мою честь? — В честь твоей слабости. Разница есть. Мартин улыбнулся в тарелку. Джеймс умел шутить так, что становилось тепло. Не смешно, а именно тепло. Как будто кто-то закутал в плед. — Джеймс. — М? — Ты чего такой задумчивый последнее время? Джеймс, который стоял у плиты, допивая молоко прямо из пакета, замер на секунду. Всего на секунду. Мартин бы не заметил, если бы не знал его шесть лет. — С чего ты взял? — Я тебя знаю. Ты молчишь чаще, чем обычно. — Я всегда молчу. — Ты молчишь по-разному. Сейчас ты молчишь так, будто думаешь о чём-то тяжёлом. Джеймс повернулся и посмотрел на него. Долго. Очень долго. В его глазах было что-то такое, от чего у Мартина внутри ёкнуло. — Ты слишком много думаешь, — сказал Джеймс наконец. — Доедай, опаздываем. Он вышел из кухни, оставив после себя пустой пакет из-под молока на столе и странное чувство в груди Мартина. — Чёрт, — выдохнул Мартин. — Ну что за человек. Он доел тост, допил сок, выбросил пакет в мусорку потому что если Конхо увидит, что кто-то оставляет пакеты на столе, будет скандал на весь день, и пошёл в зал. В зале уже всё кипело. Конхо носился по залу, раздавая указания, Сонхён разминался у станка, Джухун сидел в углу и ковырялся в телефоне с видом человека, которого только что разбудили и заставили существовать. — О, явился! — заорал Конхо, увидев Мартина. — А где Джеймс? — Здесь я. — Джеймс появился из раздевалки, уже переодетый. — Чего орёшь? — Того что вы опаздываете! — Мы опоздали на пять минут. — Пять минут — это вечность! — Конхо, успокойся, — лениво сказал Сонхён. — Дай людям размяться. Конхо что-то проворчал, но отстал. Мартин встал рядом с Джеймсом, и они начали разминку. Вместе. Как делали это тысячу раз за последние годы. Мартин смотрел, как двигается Джеймс, как его тело слушается музыки, как он синхронизирует дыхание с движениями. И вдруг поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Странно. Раньше такого не было. — Ты чего залип? — спросил Джеймс, не прекращая движений. — Ничего. Просто... задумался. — Опять? — Ага. Джеймс хмыкнул и ничего не сказал. --- Она появилась как случайность. Или как насмешка судьбы. Мартин до сих пор не решил. Он забежал в кофейню перед репетицией — хотел взять американо, чтобы взбодриться после очередной бессонной ночи. Он не пил кофе вообще, терпеть его не мог, но сегодня чувствовал себя особенно разбитым. Ночью не спал — думал о Джеймсе. О том, почему тот молчит. О том, почему это его так бесит. О том, почему он вообще об этом думает. В очереди перед ним стояла девушка. Невысокая, с длинными волосами, собранными в небрежный хвост, и в огромных наушниках, из которых долбил к-поп так громко, что было слышно даже сзади. Она заказала латте с карамелью, расплатилась, отошла в сторону — и оставила свой телефон на стойке. Дорогой, в розовом чехле с блёстками. — Девушка! — крикнул Мартин, но она не услышала из-за музыки. Пришлось хватать телефон и бежать за ней. Догнал уже на выходе, тронул за плечо. Она обернулась, испуганно расширив глаза, вытащила наушник. — Вы телефон забыли. Она посмотрела на телефон, потом на него. И улыбнулась так, будто он только что спас ей жизнь. Или как минимум котёнка из дерева. — О господи, спасибо! Я бы без него пропала! Там все контакты, все фото, вся жизнь! — Не за что. — Вы кофе забыли. — Она кивнула на стойку, где остался его американо. — А, чёрт. — Я подожду, если хотите. Он не знал, почему согласился. Просто кивнул и пошёл за кофе. Вернулся — она стояла на том же месте, всё ещё улыбаясь. — Меня Наён зовут. — Мартин. — Странное имя. — Я знаю. — Но красивое. Он не знал, что ответить. Просто стоял и улыбался как дурак. Они проговорили полчаса. Оказалось, она учится на дизайнера, работает в этой кофейне, мечтает открыть своё кафе и обожает к-поп. Особенно их группу. Особенно Мартина. — Вы? — удивился он. — Правда? — Ага. Я ваши клипы смотрю. Вы там крутой. — Спасибо. — Может, увидимся ещё? — Может. Он ушёл с ощущением, что случилось что-то важное. И с номером телефона в кармане. Вечером он рассказал Джеймсу. — Я встретил девушку. Джеймс читал книгу. Какого-то философа — названия Мартин никогда не запоминал, потому что это были сплошные «бытие и ничто», «смысл и абсурд», от одного вида этих обложек у него начинала болеть голова. Рука, держащая книгу, дрогнула. Совсем чуть-чуть. — Поздравляю. — Она наша фанатка. — Хорошо. — Я завтра опять хочу с ней встретиться. — Удачи. Мартин посмотрел на него. Джеймс не поднимал глаз. Лицо спокойное, как всегда. Но воздух вокруг него стал каким-то... другим. Густым, что ли. Тяжёлым. — Ты как? — спросил Мартин. — Я? Нормально. — Точно? — Мартин, иди спать. Завтра репетиция. Мартин ушёл в свою комнату, но долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок, думал о Наён. О её улыбке. О том, как пахли её волосы — кокосом, кажется. И о том, почему при этом он всё время вспоминал, как Джеймс сегодня утром стоял над ним с кофе. И как свет падал на его лицо. И как он сказал: «Ты слишком много думаешь». --- Они начали встречаться. Сначала раз в неделю — кофе, кино, прогулки. Потом чаще — ужины, парки, разговоры до ночи. Наён была простой, понятной, тёплой. С ней было легко. С ней было правильно. Она не задавала лишних вопросов. Не лезла в душу. Просто была рядом, улыбалась, держала за руку. Мартину казалось, что это именно то, что ему нужно. — Ты какой-то задумчивый в последнее время, — сказала она однажды, когда они сидели в парке. — Просто устаю. — Ты уверен? — Ага. Она не поверила. Мартин видел это по глазам. Но она не стала давить. Просто положила голову ему на плечо и продолжила смотреть на закат. В тот же вечер они ужинали в общежитии. Наён пришла знакомиться с группой — Конхо настоял. «Ты приводишь какую-то таинственную девушку, мы должны знать врага в лицо». Она приготовила токпокки, все нахваливали, Конхо съел три порции и сказал, что она «официально принята в семью». Джеймс сидел в углу и молчал. — Джеймс, а ты что любишь? — спросила Наён, пытаясь вовлечь его в разговор. — Всё. — Ну, а особенно? — Шоколадное молоко. Наён рассмеялась. Искренне, звонко. — Ты как ребёнок! Джеймс поднял глаза. Посмотрел на неё. Потом на Мартина. Мартин никогда не видел такого взгляда. В нём было столько всего, что у него внутри всё перевернулось. Боль? Ревность? Тоска? Он не мог разобрать. Но это длилось всего секунду, а потом Джеймс снова уткнулся в тарелку. — Наверное, — сказал он тихо. — Он всегда такой? — шепнула Наён Мартину. — Какой? — Молчаливый. — Только с новыми людьми. Он привыкнет. — А с тобой? — Со мной он болтает без остановки. Иногда хочется, чтобы он заткнулся. — Врёшь, — улыбнулась Наён. — Ты его любишь. — Ну... он мой лучший друг. Конечно. Она посмотрела на него странно. Так, будто знала что-то, чего не знал он. — Ладно, — сказала она. — Пойду ещё риса возьму. Мартин смотрел, как она идёт к плите. Потом перевёл взгляд на Джеймса. Тот сидел, уткнувшись в телефон, и делал вид, что читает что-то важное. Но Мартин видел, что экран погас. — Джеймс. — М? — Ты как? — Нормально. — Правда? — Мартин. — Джеймс поднял глаза. В них была усталость. Такая глубокая, что Мартину стало не по себе. — Сколько раз ты уже спросил меня об этом за сегодня? — Не знаю. Пять? — Семь. — Ты считаешь? — Я всё считаю. Мартин хотел спросить — что именно? Но не спросил. Побоялся ответа. --- Конхо устроил вечер настольных игр. Он обожал такие вечера — мог выигрывать часами, а если проигрывал, требовал реванш до утра. — Я не хочу в «Мафию», — ныл Джухун, развалившись на диване. — Я всегда проигрываю в первой же ночи. — Потому что у тебя лицо предателя, — отрезал Конхо, раскладывая карты. — У меня лицо ангела! Все так говорят! — У тебя лицо человека, который съел моё печенье в прошлую пятницу и до сих пор врёт, что это был не ты. Джухун покраснел до корней волос. — Откуда ты знаешь?! — Крошки в кармане твоей кофты. Я их нашёл. Сонхён рассмеялся и чуть не подавился чаем. Мартин тоже улыбнулся, но краем глаза следил за Джеймсом. Тот сидел на подоконнике с книгой. Той самой. Философской. Он сидел там уже час, и за этот час ни разу не перевернул страницу. — Джеймс, иди к нам. — Я читаю. — Ты уже час читаешь одну страницу. — Она сложная. — Врёшь. Джеймс поднял взгляд. И Мартин снова увидел это. То, что преследовало его последние недели. Что-то такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю. Или подойти и обнять. Или закричать. Он не знал. — Ладно, — Джеймс закрыл книгу и слез с подоконника. — Во что играем? В «Мафию». Джеймс выиграл три раза подряд. Конхо злился, но уважал. Говорил: «Джеймс, ты машина. У тебя в голове компьютер?» Джеймс только пожимал плечами. Когда все разошлись по комнатам, Мартин и Джеймс остались на кухне. Сидели за столом, пили чай — Мартин зелёный, Джеймс с молоком, как всегда. На кухне было тихо, только холодильник гудел и где-то капала вода из крана. — Ты молчишь весь вечер, — сказал Мартин. — Я играл. — Ты играл, но молчал. Что случилось? Джеймс долго смотрел в свою кружку. Потом поднял глаза. — Ты правда хочешь знать? — Да. — Даже если тебе не понравится? — Ты мой лучший друг. Я хочу знать всё. Джеймс усмехнулся. Горько, невесело. Так, что у Мартина сердце сжалось. — Лучший друг, лучший друг, лучший друг. — Что не так? — Всё так, Мартин. Всё так. Он встал и ушёл. Просто вышел из кухни, оставив кружку с недопитым молоком на столе. Мартин смотрел на эту кружку и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Она пришла в зал, когда они заканчивали прогон. Мартин увидел Наён в дверях и вспомнил, что сам пригласил её. Забыл, потому что последние два часа думал только о Джеймсе. О том, что тот снова молчит. Сидит в углу с телефоном, делает вид, что читает, а сам даже не смотрит на экран. Смотрит куда-то в стену. В одну точку. — О, Наён! — Конхо тут же расплылся в улыбке и пошёл встречать. — Заходи, мы как раз закончили. Мартин, ты чего стоишь? Иди встречай девушку. Она засмущалась, но прошла. Стояла у стены, сжимая в руках пакет с кофе, и смотрела на Мартина. Ждала. Мартин подошёл. Чмокнул её в щёку. Взял кофе. Спросил, как дела. Всё как обычно. Всё правильно. Краем глаза он заметил, как Джеймс поднялся со своего места. Медленно. Как в замедленной съёмке. Подошёл к двери. Открыл. Вышел. Даже не обе рнулся. — Джеймс! — крикнул Мартин. Ноль реакции. Дверь закрылась. — Он какой-то странный последнее время, — заметил Сонхён, подходя ближе. — Ты не замечал? — Замечал. — Может, поговоришь с ним? — Пытался. Не идёт на разговор. Сонхён посмотрел на дверь, потом на Мартина. В его глазах мелькнуло что-то странное. — Мартин, — сказал он тихо. — Ты уверен, что дело в нём? — А в ком ещё? Сонхён ничего не ответил. Просто похлопал его по плечу и ушёл в душ. После репетиции все разбрелись кто куда. Конхо потащил Джухуна в магазин за продуктами, а Мартин остался один в зале. Сидел на полу, прислонившись спиной к зеркалу, и смотрел в одну точку. Наён ушла обиженная. Джеймс вышел и не вернулся. В груди свербело так, будто там поселился рой пчёл. Он не знал, сколько так просидел. Может, пять минут, может, час. Время перестало существовать. Надо было встать и пойти к нему. Но ноги не слушались. И страшно было. Страшно подойти и услышать то, что услышать не хотелось. Дверь распахнулась. Не скрипнула, не приоткрылась — распахнулась, ударившись о стену. Джеймс стоял на пороге. Глаза бешеные, грудь ходуном ходит, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. — Ты чего здесь сидишь? — Голос хриплый, будто он кричал до этого. Или плакал. — А ты чего пришёл? — Увидел свет. Свет в зале горел всегда, когда кто-то забывал выключить. Обычно это был Джухун. — Я сейчас уйду, — сказал Мартин, но не двинулся с места. — Сиди. — Джеймс шагнул внутрь. Прошёл к противоположной стене, но не сел. Застыл, глядя куда-то в угол. — Не хочу сейчас в комнату. — Почему? — Потому что там твоя куртка висит. И пахнет тобой. И я с ума схожу от этого запаха уже который день. Мартин замер. — Что? — Ты глухой? — Джеймс резко обернулся. В глазах — злость. Нет, не злость. Что-то другое. Отчаяние. — Я сказал: схожу с ума. От тебя. От всего. — Джеймс... — Не перебивай. — Он рубанул воздух рукой. — Я молчал шесть лет. Шесть лет, Мартин. Ты можешь себе представить? Каждый день просыпаться и знать, что человек, которого ты любишь, никогда на тебя так не посмотрит. Каждое утро делать тебе чёртов тост и смотреть, как ты жуёшь и даже не замечаешь, что я на тебя пялюсь. — Ты делаешь тосты потому что... — Потому что люблю тебя, придурок! — Джеймс шагнул к нему. — Потому что это единственный способ быть рядом и не сдохнуть от того, что ты не мой. Потому что когда я смотрю, как ты жуёшь и довольно щуришься, у меня сердце останавливается. Мартин вскочил. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты... — Я. — Джеймс ткнул себя в грудь. — Я люблю тебя. Всю жизнь. С того самого момента, когда ты дал мне печенье и сказал, что мы будем вместе ненавидеть этот лагерь. Я тогда подумал: «Боже, какой странный человек». А ещё я подумал: «Я хочу быть с ним всегда». — Джеймс... — Дай сказать! — Он почти кричал. Глаза мокрые, но он не замечал. — Я смотрел, как ты встречаешься с кем-то. Я смотрел, как ты расстаёшься. Я смотрел, как ты плачешь, как смеёшься, как танцуешь, как спишь, когда я накрывал тебя курткой в студии. Я всё видел. Всё запоминал. Всё хранил в себе. Мартин стоял, не в силах пошевелиться. — А потом появилась она. — Голос Джеймса дрогнул. — И я смотрел, как ты на неё смотришь. Как ты улыбаешься ей. Как ты берёшь её за руку. И я думал: «Вот оно. Сейчас ты уйдёшь. Сейчас она тебя заберёт. А я останусь один». — Ты не один... — Один! — выкрикнул Джеймс. — Я всегда один, Мартин! Даже когда ты рядом! Потому что ты рядом, но не со мной! Ты смотришь сквозь меня! Ты видишь друга, брата, соседа, кого угодно, только не того, кто тебя любит! Он замолчал. Дышал тяжело, прерывисто. По щекам текли слёзы, но он даже не пытался их вытереть. — Я думал, что справлюсь, — сказал он тише. — Думал, если буду молчать, то пройдёт. Думал, что это просто привязанность. Просто привычка. Что я привык к тебе за эти годы, и поэтому не могу без тебя. — А это не привычка? — Привычка, — Джеймс усмехнулся горько, — это когда ты ставишь чашку на одно и то же место. А это... это когда ты не можешь дышать, если я не смотрю в твою сторону. Это когда я ловлю себя на том, что считаю твои ресницы, пока ты спишь. Это когда я знаю, какой сок ты пьёшь, какую сторону кровати ты занимаешь, как ты дышишь во сне. Он шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра. — Я знаю, что ты разговариваешь во сне. Я знаю, что ты боишься грозы с детства, но никогда в этом не признаешься. Я знаю, что у тебя шрам на левом колене — ты упал в лагере, когда мы убегали от вожатого. Я знаю о тебе всё, Мартин. Абсолютно всё. — И ты молчал? — А что мне было делать? — В глазах Джеймса боль. Настоящая, живая. — Сказать тебе и потерять? Ты бы испугался. Ты бы начал отстраняться, думать, что я странный, что со мной что-то не так. А я не мог тебя потерять. Даже если ты никогда не узнаешь, я хотя бы буду рядом. — Джеймс... — А теперь появилась она. И я понял, что теряю тебя по-другому. Ты уходишь. Не физически — ты здесь, ты рядом, ты делаешь вид, что всё нормально. Но ты уходишь в неё. Твои мысли там. Твоё сердце там. А я остаюсь здесь, с пустотой. Он провёл рукой по лицу, размазывая слёзы. — Я не знаю, зачем я это говорю. Наверное, потому что больше не могу. Не могу держать в себе. Не могу делать вид, что мне не больно. Не могу смотреть, как ты счастлив с кем-то другим, и улыбаться в ответ. — Я не счастлив. Джеймс замер. — Что? — Я сказал: я не счастлив. — Мартин шагнул к нему. — Я не знаю, что чувствую к ней. Но я знаю, что последние три недели я не могу спать. Потому что думаю о тебе. Джеймс смотрел на него. В глазах — неверие. — Врёшь. — Не вру. — Мартин взял его за руку. Пальцы у Джеймса ледяные. — Я думал, что ты обиделся на меня. Думал, что я сделал что-то не так. Думал, что ты отдаляешься, потому что я тебя раздражаю. И я сходил с ума. — Правда? — Правда. Каждый раз, когда ты выходил из комнаты, у меня внутри всё обрывалось. Каждый раз, когда ты молчал за ужином, я думал, что теряю тебя. И я не знал, что делать. Не знал, как тебя вернуть. — Я никуда не уходил. — Ты ушёл в себя. А я не знал, как до тебя достучаться. Джеймс смотрел на их переплетённые пальцы. Молчал. Дышал. — Мартин, — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что я сейчас сказал? — Понимаю. — Ты не боишься? — Боюсь. — Чего? — Что ты передумаешь. Что завтра проснёшься и решишь, что это была ошибка. Что я тебе всё это придумал. Джеймс усмехнулся. Сквозь слёзы. — Идиот. Я столько лет ждал, чтобы сказать это. С чего бы мне передумывать? — А вдруг? — Не передумаю. — Обещаешь? — Обещаю. Мартин выдохнул. Так, будто держал воздух в лёгких все эти недели. — Я тоже, — сказал он. — Тоже не передумаю. Они стояли посреди пустого зала, держась за руки, и смотрели друг на друга. Джеймс всё ещё плакал, но теперь это были другие слёзы. Не горькие. Облегчённые. — Знаешь, — сказал Джеймс, — я впервые за долгое время чувствую, что могу дышать. — Я тоже. — И что теперь? — А теперь, — Мартин улыбнулся, — теперь ты мой. — Я всегда был твой. — Теперь по-другому. — По-другому, — согласился Джеймс. Мартин потянул его за руку, притянул к себе. Обнял. Крепко, до хруста. Чувствовал, как Джеймс дрожит, как утыкается носом ему в шею, как дышит — глубоко, будто надышаться не может. — Я люблю тебя, — прошептал Джеймс куда-то в ключицу.