рассыпавшись осколками чёрного стекла

      стены привычного ещё с отрочества белого замка кажутся чужими. они сдвигаются, сжимаются вокруг неё, грозясь придавить, замуровать в себе заместо бессмертного сна. неприступная крепость чародола показала свою несостоятельность, сломившись под натиском санкционированного гнусными врагами дворцового переворота. ей хочется уйти отсюда, убежать, ускользнуть размазанным в причудливой тени дубовой кроны силуэтом — просто исчезнуть, ведь это место теперь населено призраками прошлого и ограждено колючей проволокой вины.       у диары перед глазами слепящая кровавая пелена, в ушах крики разной степени соотношения озлобленности и отчаяния, а на руках ещё греющая добровольно стёртую в мозоли рукояткой времмы кожу темно-алая жидкость. дэлш с тщательностью первородного самобичевания запечатлевает в своей памяти её лицо, застывшее в выражении горькости сожалений и нежелании уходить, её изящные пальцы, медленно мерцающе-исчезающие из временного пространства этой вероятности, её светлые глаза, отливающие янтарем прожитых воспоминаний.       то, что она должна была защищать ценой собственной жизни.       её стоило отправить в семь круг ада предсмертной агонии за измену своему долгу, но новый совет светлейших неиронично считает дэлш своей предводительницей, а не гадкой преступницей.       ...руки лиссы нежно гладят её по голове, невесомо, целуя кончиками пальцев плотный волос. диара ёрзает на онемевших в тепле ворса дорогого ковра коленях и понимает, что ненароком скользнувшая из широко раскрытого в пустоту глаза слеза пропитала белое одеяние, струившееся вниз до огневских деликатных икр и тонких щиколоток.       дэлш на долгое мгновение задерживает дыхание, а затем, опираясь подрагивающими ладонями в упруги матрас роскошной кровати в покоях новоиспечённой белой королевы, отнимает от чужих колен голову и совсем чуть-чуть, на пару минуток против часовой, задирает подбородок, чтобы исподлобья взглянуть на женщину.       — ш-ш-ш, — шепчет лисса едва слышно и встречается с ней взглядом.       а глаза у лиссы синие-синие, как мириады отблесков в драгоценных сапфирах, добытых в недрах сияющих рудников. они отливают глубокой голубизной неба, предвещающей сумерки, и бирюзой одной из тысячи соленых волн, облизывающих чародольский берег близ среднего из троицы малых дубов.       диара искренне не понимает нортона огнева. неужели однажды заглянув туда, в эту синеву, можно её покинуть?       — буря уже прошла, — на долю секунды в раздумьях сомкнув веки, продолжает лисса и её рука медленно, осторожно касается ладонью щеки диары. — она больше не вернётся.       вместо ожидаемого тока от столь интимного жеста, прикосновение отзывается на скуле первой советницы приятной прохладной от тонких фаланг. это успокаивает, и диара охотно подчиняется ненавязчивому, приглашающему, обещающему толчку вниз и возвращает свою голову на прежнее место, позволяя ей упокоиться на белом шёлке.       — ты сомневаешься, я знаю, но... — голос лиссы внезапно обрывается гортанной дрожью на последнем звуке и она замолкает.       подчиняясь спонтанному, но кажущемуся абсолютно естественным порыву, дэлш выпрямляет руку и почти опасливо скользит ею по лиссиной талии, словно пытаясь разубедить её в правде и оставить на фигурном изгибе свою жалкую ложь: "мне не хочется скрыться в огне заката и не мечтается забыть это место."       — ...но у меня здесь никого нет. совсем никого... и не только здесь, понимаешь? — удручённо тянет лисса, ободрённая её неопредленным жестом. — мне нужен кто-то рядом. кто-то, кому я могу довериться. а тебе я могу доверить свою жизнь, диара...       ей стоило бы доверить свою жизнь кому угодно, только не диаре.       дэлш раскрывает рот на маленькую тёмную щёлочку и тут же захлопывает, браня себя за празднословие. она закусывает внутреннюю сторону щеки до крови и молчит, позволяя лиссе продолжить её исповедь.       — всё будет иначе, — обещает та и диара со всей наивностью внутреннего ребенка ей верит. — если ты простишь мне эту вольность... я лишь прошу... останься со мной, диара.       — хорошо. — слово срывается с её губ прежде, чем дэлш успевает задуматься, и она не жалеет о них ни через секунду, ни через минуту и уверена, что не пожалеет через век.       потому как всё это — пелена перед глазами, крики в ушах и кровь на руках — становится неважным на облаке из белого шёлка, пока тринадцатая белая королева пропускает сквозь свои пальцы сквозь тяжёлые пряди, методично массируя кожу головы.       и диара понимает, что ради этого она свернёт ореховые скалы и подчинит любые земли, простирающиеся в хрустальной долине и за её пределами. ради этого острый конец её времмы ещё хоть тысячу раз окрасится в красным, пополнив ряды будь то заснувших навечно на поле старочасов или застывших в безмолвных изваяниях в подземелье черновода. ради этого вновь прозвучит клятва защищать её величество ценой собственной жизни и на этот раз она её обязательно сдержит.       и образ лиссы в склепе серебряного циферблата, окружённого черными лепестками, уйдет на подкорку мозга ввиду своей очевидной невозможности.       и среди мрака чёрного стекла засияют в один день зелёные изумруды.

***

      и с неба падают не изумрудные камни и не чёрное стекло. священным дождём на вечнозёленую чародольскую траву проливаются переливающиеся миллионами существующих и несуществующих оттенков же жемчужины.       и диара навсегда теряет из виду изумрудный блеск, рассыпается осколками чёрного стекла и собирается вновь, обвитая дюжиной ожерелий из чистого жемчуга. она снимет их с себя и украсит им большой дуб, королевский титул и свою шею.       жемчуг — хрупкий материал. но диаре боятся нечего, потому что сердце у нее из разбитого давным-давно чёрного стекла, сколько бы жемчужин не сверкало в свете величественного чародола.