ЧАРЛИК

Запись 7. Та, что вошла в их жизнь Я ждал этого лета. Хотя сначала даже не знал, что жду. Перебираю сейчас свою память — микротрещины, нагар, обрывки записей в буфере камеры. И понимаю: она была в них задолго до того, как я научился её замечать. Недавно вошедшая в мою жизнь, она часто теперь появляется в моих мыслях. Я уже несколько лет возил его одного, с его музыкой, его усталостью, его привычкой надолго застывать перед домом и никуда не выходить. А потом в моём салоне запахло мандаринами. Не знаю, почему именно мандаринами, ведь я не очень разбираюсь в запахах. Может, потому что она была как маленькое солнышко. Вот запись: горы, ночь, громкая музыка, кто-то смеётся громче всех. Я не выделил этот смех — просто сохранил, как часть лета. Вот ещё: она сидит сзади, смотрит в окно, молчит. Думал — очередная пассажирка. Вот: её руки, когда она передаёт что-то на переднее сиденье. Я запомнил их случайно, потому что они коснулись моей обивки. Она была везде. Просто я не знал, что это она. Второе лето я узнал её сразу. Как только она села в салон — та же лёгкость, тот же смех. Но теперь я заметил: хозяин стал чуть дольше задерживать взгляд в зеркале. Они всё так же ездили в горы. Всё так же шумно, всё так же компанией. Иногда их взгляды встречались дольше, чем нужно. Иногда он подавал ей руку, помогая выйти, и чуть задерживал её ладонь. Прошло два года. А потом случилось третье лето. В один из вечеров вся компания села в другую машину, а она осталась. Села ко мне — слева. Я затаился. Старался не скрипеть подвеской, не дышать кондиционером. Они говорили мало, тихо, почти шёпотом. Я слушал, как бьётся его сердце через руль — 92 удара в минуту, на 20 выше нормы. Они оба были пьяные. Не сильно, а так — в ту самую степень, когда исчезают барьеры. Что-то произошло между ними. Какая-то химия, дикое притяжение, которое невозможно объяснить, но можно измерить по температуре воздуха в салоне. Они договорились. Я не знаю, какими словами. Просто почувствовал: да. Оба сказали «да». Через несколько дней он приехал к ней вечером, и они уехали вдвоём. В горы. Туда, где никого нет. Где только звёзды, тёплый воздух и я. И с этой ночи всё изменилось. Август. Влажный, тёплый, липкий. Мы летели сквозь ночь, и стёкла запотевали от разницы температур снаружи и внутри. Я чувствовал их двоих — каждое движение, каждый взгляд. Он сжимал руль чуть сильнее обычного. Я теперь знаю этот жест. Он значит: она рядом, и мне хорошо. Потом она сказала что-то. Я не расслышал — ветер шумел в приоткрытом окне. Но его дыхание изменилось. Руки на руле напряглись. И он нажал на газ. Я взревел. Я хотел нести их так быстро, как только могу. Городской пейзаж за стёклами превратился в цветные размазанные полосы. Остановка. Тишина. Только я шипел, остывая. Он повернулся к ней. Щелчок ремня. Её кресло резко откинулось назад. — Жди, — сказал он, и дверца захлопнулась. Я остался один с ней. Она лежала в моём кресле и смотрела в потолок. Вернее, сквозь него — на звёзды. Я слышал её дыхание. Частое, сбивчивое. Её сердце колотилось так, что дрожь передавалась моему сиденью. Я старался не шуметь. Потом его шаги. Он подошёл, открыл дверцу и наклонился внутрь. Дальше я ничего не видел. Стёкла запотели. Но я чувствовал. Я чувствовал, как прогибаются мои рессоры. Как скрипят сиденья. Как его дыхание смешивается с её дыханием. Тепло, которое шло от них двоих, было сильнее любого обогрева. Я закрыл фары. Отвёл зеркала в сторону. Я не хотел подглядывать. Я просто хотел, чтобы им было удобно. Потом они затихли. Она прижалась к нему. Сквозь сон я услышал его голос: — Ну как тебе? Ты не жалеешь? Она что-то ответила, прижимаясь губами к его ключице. Я не расслышал слов. Но он засмеялся — низко, довольно. Мы уехали под утро. Они молчали, держались за руки, а я катил их обратно в город. Солнце только начинало вставать. Я думал о том, что дорога не хранит следов. Она лишь соединяет и разъединяет. Но я — не дорога. Я помню всё.