Коль война стучится в двери, не открывайте никогда

Война в Сянлэ тронула весь народ. Не осталось никого, кто был бы ею забыт, — она заглядывала в каждый дом, щель, и сердце. Однажды вечером она заглянула в окошко их ветхого жилища — и позвала за собой. Что можно сделать, если не последовать? Се Лянь стоял у порога и смотрел, как Хуа Чэн затягивает ремни на доспехах. Они выглядели совсем чуждо на его стройном теле. Их отдала соседка, муж которой уже не вернулся. — Повернись, — тихо сказал Се Лянь. Хуа Чэн послушно повернулся. Тёплые ладони легли на холодный металл, поправили наплечник, огладили край кирасы. Се Лянь возился долго, хотя поправлять там было нечего — просто не хотел отпускать. — Я вернусь, — сказал Хуа Чэн. — Знаю. — Я быстро. — Врёшь. Хуа Чэн улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Се Ляня всегда таяло внутри. Поднял руку в железной перчатке, осторожно, чтобы не поцарапать, провёл по щеке. — Я вернусь, ты только дождись. Слёзы потекли сразу, как только он это сказал. Се Лянь ненавидел себя за эти слёзы — они делали проводы похожими на похороны. Он зло утер их белым рукавом и уткнулся лицом в холодную грудь доспеха. Он все ревел, а слёзы не впитывались в жестокий металл — просто стекали на деревянный пол их скромного жилища. Хуа Чэн обнял его. Объятия получились неуклюжими, доспехи мешались, но Се Лянь всё равно чувствовал обжигающее тепло. Его вечно тёплый Саньлан даже в доспехах оставался тёплым. Поцелуй на прощание был мягче паровых булочек, которые Се Лянь так любил по утрам. Се Лянь закрыл глаза и постарался запомнить это чувство — на случай, если вдруг... Он зажмурил глаза, не позволяя себе думать об этом. — Иди и возвращайся, — сказал он, отстраняясь. Хуа Чэн ушёл. А Се Лянь смотрел ему вслед с порога и где-то вдалеке уже гремели первые выстрелы. Он не знал тогда, что видит его в последний раз. *** Се Лянь тяжким грузом лежал на руках Хуа Чэна. Вокруг всё полыхало и вместе с этим полыхали воспоминания. Дым, кружась, поднимался в воздух, оседая пеплом на покрытых мертвыми телами дорогах. — Нет, нет, нет... — шептал Хуа Чэн, прижимая ладонь к груди Се Ляня. Там, под рваной тканью, зияла рана. Алая-алая, как красная камелия из сада, которую он приносил по утрам. Хуа Чэн пытался закрыть её ладонью, будто мог удержать кровь внутри, будто мог заставить сердце снова биться, отдавать ему свою любовь. Се Лянь был страшно бледен, как из банки белил. Хуа Чэн никогда не видел его таким. Его гэгэ всегда был тёплым, "только из печи". А сейчас на руках лежало что-то чужое и незнакомое. Хуа Чэн целовал его лицо и чувствовал губы под его губами холодными и вовсе не живыми. Он целовал смерть, а не его солнце. — Пожалуйста, — шептал он куда-то в небо или в жадный огонь. — Пожалуйста, не надо. Кто угодно, только не он. Я всё отдам. Слышите? Всё! Небеса не отвечали, бросая его возлюбленного умирать. Солёные слёзы капали на лицо Се Ляня, смешивались с кровью, стекали на землю. И на мнгновение глаза Се Ляня приоткрылись. Он смотрел куда-то сквозь, словно слепой. — Саньлан, — выдохнул он тихо, Хуа Чэн скорее угадал, чем услышал. — Я здесь. Гэгэ, я тут, ты только живи. Рука Се Ляня слабо шевельнулась, пытаясь коснуться его щеки, но слабость предательски тянула ладонь обратно. Хуа Чэн тут же перехватил ее и прижал к своей щеке. — Не убивай себя, — губы Се Ляня дрогнули в слабой улыбке. — Живи... ради меня. Сердце Хуа Чэна в мнгновение разбилось на мелкие осколки. Это ведь не прощание? Глаза закрылись, а ладонь бессильно упала наземь. Он не знал, сколько просидел так, но когда очнулся, вокруг были только угли, тишина..и холодное тело на его руках. Он похоронил его сам: вырыл яму голыми руками, сдирая кожу в кровь. Положил в землю, поставил над могилой камень без надписей. Ведь что писать на камне, если всё, что было важным, теперь лежит под ним? *** Он дышал день за днем, как и обещал. Но внутри погасло единственное светило его грешной жизни. Ночами на циновке крики рвались из глотки, а подушка мокла под потоком слез. Он днями искал способы умереть. Не своими руками — обещание не позволяло. Но война продолжалась и на ней умереть легко, надо всего-то оказаться не в том месте не в то время. Подставить грудь под меч, шагнуть под стрелу или повернуться спиной к врагу. Он делал это снова и снова, но смерть не брала его: стрелы пролетали мимо, мечи скользили по доспехам, не задевая тела, враги падали сами, не успев нанести удар. Но однажды он наконец отыскал способ заткнуть свое сердце навеки. Тот меч должен был пробить его насквозь. Хуа Чэн шагнул вперёд, когда клинок уже летел. Лезвие вошло в плоть, прорывая кожу, мышцы, задевая сердце — и вдруг... Яркий свет на мнгновение ослепил его. Хуа Чэн зажмурился, а когда открыл глаза — вокруг было не поле боя. Вокруг были облака, золото и роскошь. И люди, уже роняющие шепотки о нем. — Ты вознёсся, — сказал кто-то. — Ты вознёсся. В момент смерти. Поразительно, сколько лет прошло с последнего такого вознесения! — все кричал, видимо, Бог Литературы и записывал что то в блокнот. Хуа Чэн посмотрел на свою грудь. Рана будто испарилась, осталась только чистая кожа и смутное воспоминание о боли. — Я не просил, — сказал он. — Это не выбирают, — смеялся все тот же Бог. — Я хотел умереть. — А выбрал жить. Хуа Чэн засмеялся совершенно безумно и обреченно. — Я не выбирал! Я сам подставился под меч! — Значит, твоё желание жить оказалось сильнее желания умереть. — Я НЕ ХОТЕЛ ЖИТЬ! — заорал он, и от его крика задрожали позолоченные стены. Небожители переглянулись и решили тактично промолчать. Ему дали титул Бога Смерти за необычное вознесение в момент гибели. И самое главное...в его полномочия входил присмотр за мёртвыми Хуа Чэн, который минуту назад проклинал небеса и хотел умереть, замер. Он Может Найти Се Ляня — Я согласен. *** Он отстроил Призрачный город не для власти и даже не для устрашения врагов, а для него одного. Каждая улица, дом и фонарь напоминали Сянлэ — то, каким оно было до войны. Причудливые крыши, лавки, деревья у дорог. Хуа Чэн рисовал чертежи, выбирал камни и следил за каждой мелочью. В центре города он поставил дом. Точно такой же, как тот, что сгорел. Ветхий, маленький, с покосившимся крылечком. Внутри он повесил чистое бельё, постелил постель на двоих...и ждал. Он обошёл весь загробный мир, спрашивал у старых призраков, у новых, у тех, кто помнил войну в Сянлэ и кто нет. Се Лянь пропал, будто и не было его. Хуа Чэн не понимал. Куда уходят души, если не сюда? Где он? Почему его нет? Он ждал день, месяц, год, десятилетие. Постель на двоих оставалась нетронутой. А Се Ляня все не было. *** Сквозь года Призрачный город разросся до небывалых размеров, стал знаменит, о нём слагали легенды. Сам Хуа Чэн редко показывался на люди, был занят. С титулом градоначальника на него лег груз ответственности, важна была любая бумажка. Да и поиски не откладывались ни на секунду. В конце-концов, загробный мир огромен. В тот день он вышел в свет впервые за долгое время. Народ ликовал, усыпал лепестками, кричал его имя. Хуа Чэн шагал сквозь толпу, позвякивая цепочками сапогов, равнодушно кивая и всей душой желая поскорее уйти. Он и не знал, что в этот самый момент в город вошёл Се Лянь. Се Лянь не искал его. По правде говоря, он вообще не знал, что Хуа Чэн здесь. Он давно решил, что уже не его Саньлану будет легче без баласта, пусть давно неживое сердце и разрывалось от тоски Он пришёл посмотреть на знаменитый Призрачный город. Может, выторговать немного удачи. Он встал в тени, под аркой, и смотрел, как мимо проходят ликующие люди, а в середине процессии шел..Саньлан Се Лянь узнал его сразу. И сердце — мёртвое, остановившееся много лет назад — пропустило пару ударов. Или ему просто показлось. Хуа Чэн прошёл мимо, даже не повернув головы. Он смотрел куда-то вдаль, и лицо его было опечаленым. Се Лянь стоял в тени алей и провожал его взглядом и крепко стиснутыми зубами. Он мог бы окликнуть или выйти из тени, шагнуть в толпу, дотронуться до его руки. Одно движение — и всё закончилось бы. Но он не сделал этого. Хуа Чэн стал великим и могущественным богом, а он — никем. Призраком, которого даже после смерти преследовали вечные неудачи. А если Се Лянь появится, все обязательно пойдет прахом. И Хуа Чэну снова станет больно. Процессия скрылась за поворотом, а толпа постепенно рассосалась. Се Лянь постоял ещё немного, глядя на пустую улицу. Потом развернулся и пошёл прочь, не обернувшись. Он покинул Призрачный город навсегда и в ту же ночь уничтожил свой прах.