Романтика смерти

      Я стучал карандашом по лакированной деревянной поверхности стола. Этот звук начинал раздражать, но я не мог остановить этот процесс, словно неконтролируемо заел механизм. Какая гадость! Но, наконец, прервал мои мучения камердинер. Дыхание его было беспокойно, и я мгновенно же вскочил со стула.       — Что? Что случилось? – до боли любопытство и предчувствие чего-то действительно ужасного забрали власть надо мною.       — Господин, прослушайте. – Он сделал шаг вперёд, сократив меж нами расстояние, и я брезгливо отшатнулся. Мне не понравился зало́м на его манжете и зачем-то небрежно припудренная родинка прямо на подбородке. Если бы не этот признанный искусством женщинами ядовитый порошок, собственно, как и вся косметика, я бы даже её и не заметил! Вот же причуды у... – Господин, я, признаюсь, не знаю с чем пришёл. Перед известием вас в не известие я хочу покаяться — вчера пришёл крупный мужчина и приказал передать вам письмо только сего...       — Письмо? Давай сюда! — я было протянул руку, но тут уже он отшатнулся, — чего же ты тянешь?       — Прошу вас, послушайте!       Я нервно облизнул губы и нахмурил брови.       — Этот мужчина... Бог знает откуда взял...!       — Я просил не употреблять в своей и так скудной речи эту нравственную чушь!       — Прошу прощения, – он виновато отвёл взгляд, а я раздражённо выдохнул. Не нравится мне, когда люди разговаривают не по делу, – я не обладаю информацией о том, кто этот мужчина. Но был одет опрятно. Могу предположить, что он...       — Ближе к делу.       — В общем, вручил мне письмо, при этом наказав: „От «романтика», – мне так сказали передать. Отдать письмо господину, но перед этим узнать в каком он настроении. Если в плохом, то придержать письмо. Самому не притрагиваться! А если в хорошем, то попросить выписать на бумагу свои чувства и ощущения после прогулки, отдать письмо и приготовить клюквенного чаю.”       Я поднял бровь. Уж очень странные все эти условия. Несусветный бред! Что за порядок такой бестолковый?       — Я боюсь. Уж очень суров мне показался его голос, да взгляд – хотел меня им будто прожечь! Я к чему это? Что страшно не выполнять указаний. – Он посмотрел на меня жалобно и, будто услышав мои ранние мысли, выпрямил залом на манжете. – Как ваше настроение, господин?       После его вопроса меня словно кнутом придавило. Я присел, упёрся рукою в лоб, и, словно ударившая громом тревога, обняла меня. Допускать мысль о том, что это такой наглый и глупый розыгрыш – бессмысленно. Камердинер не такой человек, а тем-более за такое последствия будут дороже жизни. Тогда нужно подумать. Прогулка! Откуда этот человек знал о ней со вчера? Если это обыкновенный посыльный, то вряд ли «романтик» стал бы докладывать ему всю суть. А к чему же такие прелюдия к прочтению этого недоступного для чужих человеческих глаз письма?       Чего же гадать? Конечно, настроение у меня не то чтобы плохое, но и не хорошее. Однако, видимо, от этого многое что зависит. Быть может рукопись меня повергнет в шок. Хотя, это лишь гипотеза.       Я поднял взгляд на камердинера, стоящего в недоумении и ожидании от меня ответа.       — Неплохое, – томно произнёс я. Он моргнул глазами. Конечно, окажись я на его месте – сам бы не понял. Дилемма, возможно, сто́ящая душ неопределённого количества людей. — Принеси листок и перо с чернилами.       Он кивнул и тотчас же выскользнул из комнаты. Вернувшись, как я и приказал, положил на мой стол бумагу, новое гусиное перо и чернильницу.       — Я позову, — сказал я, и он ушёл.       Я посмотрел на чистое полотно. В голове мелькали ужасные изображения. Но, сделав глубокий вдох, принялся писать:       «Не знаю, будет ли верным и не понесёт ли ответственности кто-либо за эту писанину, но, мой дорогой друг, Роман, раз уж мне была адресована данная информация, буду обращаться к тебе. Я искренне надеюсь, что в том письме нет ничего кошмарного. Расскажу о сегодняшнем дне. С утра, ты знаешь, я особо ничего не делаю. Завтракаю, одеваюсь как положено и выхожу посидеть на нашей любимой с тобой скамье, за которой всегда наблюдаются наши душевные разговоры лишь громогласно поющими птицами. Да, думал о тебе сегодня, и очень часто, не стану умалчивать. Планировал написать тебе письмо завтра, предложить поехать куда-нибудь далеко, чтобы не видеть приевшиеся лица и быть лишь друг с другом. Ты знаешь, что я не люблю многословия, на них лишь попусту тратишь время. Однако, хочу сказать, что с тобой мне всегда хорошо. Не было ни минуты для скучания рядом с тобой. Ты назойливый и импульсивный человек, я могу ругаться на тебя, но ты всё время так спокоен! Что я не съязвлю, так ты только посмеёшься и обнимешь меня, как брата. Внутри я словно цвести начинаю и никак не могу унять эти ощущения. С другими я такого не ощущаю, да и не хочу. От мысли, что я становлюсь таким только при тебе, всё вокруг делается красивее, изысканнее, – и мне это нравится. Всё же, вернусь к сути дела, — о твоей просьбе, указании. На днях мне пришло письмо о предложении прогуляться от той самой Екатерины, дворянки Авдотьи. Мы, помнишь, с тобой к обеду опоздали? Они уже все были в сборе и скудно что-то обсуждали за столом, а как нас увидели – так сразу дебатные речи полились! Мне так дурно стало от этого зрелища, высказал своё негодование, хоть и завуалированно, а мною прямо-таки заинтересовались! Екатерина эта всё спрашивала меня: «А что я, а где я, а с кем я?» Забавная, однако. Ну, а мне-то что? Свободный день – так почему же не прогуляться с такой тепличной особой? Интересно ведь, как она станет рассуждать без поддакивающего многоголосия. Толковал с ней о житейском, искусстве и театре. Про будни лепетать любит, а в остальном ни черта не понимает. Я, конечно, сам не то чтобы занимался этим, как ты, например, музыкой, но хотя бы разбираюсь и могу порассуждать, да придумать чего-нибудь. А эта... Кукушка, да и только. Возвратился домой, разделся и проспал с пару часов. Проснувшись, хотел какую-нибудь модель для поместья придумать или планировку, да так ничего в голову и не пришло. И тут камердинер появился с этим загадочным изложением. До конца не понимаю смысл твоей просьбы. Уж надеюсь не для того, чтобы посмеяться надо мною. Хотя ты, Ромка, никогда такого не поручишь, и не посмеёшься...»       Перо затупилось и последние точки у меня поплыли.       — Лукьян, я закончил!       Камердинер вернулся. В руках его я увидел конверт, а он стоял с обречённым лицом.       — Ты же не читал содержимое? – Я прищурился. Он отрицательно покачал головой, вручил мне этот конверт и отправился на первый этаж, а меня парализовало. Гляжу на конверт, зафиксированный аккуратным восковым оттиском. Рома мне конверты всегда отправляет красивые, безупречные. Над почерком старается, педантично выводит каждую букву. Чтобы всё было идеально! Для остальных он так своё время не тратит...       Я осторожно отклеил оттиск и положил его в коробочку к остальным. Я все эти восковые печати от него сохраняю, не выкидываю. Открываю конверт, достаю письмо, разворачиваю... Почерк чуть ли не каллиграфический! Насколько я помню, он планировал чаще ходить на оперные арии для вдохновения и что времени у него будет в обрез, а тут такая чарующая очи рукопись.       «Любимый, родной и самый лучший! Сашенька, спешу тебе писать са́мому первому, са́мому единственному. Пишу тебе в прощёное воскресенье, хоть и получишь ты письмо в понедельник, всё же попрошу у тебя прощения за всё! За все слова, которые могли тебя задеть, за все действа, от которых тебе могло становиться неуютно и за (не удалось прочитать из-за поплывших чернил и прерывания текста)... Я отнял у тебя много времени. Средства, как и материальные, так и моральные на меня ты потратил. Но, даже если ты будешь ненавидеть меня после моего поступка, я всё же хочу, чтобы ты знал о том, как я рад был с тобой познакомиться и до конца своей жизни быть рядом. Всегда бок о бок, вместе. Когда-нибудь мы с тобой ещё увидимся. Ты наверное в недоумении: для чего же все эти махинации? Отвечу: будь у тебя плохое настроение, ты бы расстроился ещё сильнее, а хорошее – встал бы в ступор и долго размышлял. А это всяко лучше, чем впасть в горькое отчаяние и глубокую грусть! Попросил написать тебя про свои чувства, чтобы ты перечитывал и думал о том, что раньше было хорошо, и сейчас должно быть также! Большего я не скажу, может, ты сам догадаешься, почему я так сделал, а может и нет. Через два часа я вколю себе смертельную дозу морфия, поэтому, на всякий случай, чтобы вдруг тебя не признали виновным из-за моего поступка, спрячь это письмо, а лучше всего сожги! Посыльный — приезжий, а слуга твой, Лукьян, хороший человек, не скажет лишнего. Всё будет хорошо. Главное сильно не горюй, я рядом.»       Перед глазами залетала мошкара, которая становилась всё больше и громче своим жужжанием. Она заглушала все звуки, и я слышал лишь один шум, заполняющий каждую частичку моего сознания постепенной болью. На меня налетела буря. Буря всего отвратительного, мерзкого, ужасного и злого. Словно весь мир начал давить на меня со всех сторон. Я смотрел в одну точку с открытым ртом, а из глаз беспрерывно потекли солёные слёзы. Мои руки задрожали, как осиновый лист. Мне хотелось сделать всё и сразу. Взорвать, сжечь всё до тла, найти и убить! Убить того, кто это сделал с моим другом! Да, он совершил самоубийство, но не просто так, ведь правда? Какая-то сволочь взяла и сломала жизнь единственному человеку, который был у меня. Который помогал мне в трудные моменты, а я ему. Мы вместе пытались найти решение, и нам удавалось справляться с преградами, которые вставали у нас на дороге жизненного пути. Проводили время так, словно никто не способен это разрушить! А теперь я держу письмо – последнее, что он успел написать своими руками, последнее, что он смог изложить, и последнее, с чем он со мной попрощался.       Я упал на кровать лицом вниз, вцепился пальцами в подушку и, что есть мочи, закричал. Вскоре крик перешёл на сдавленный хрип и тихие всхлипывания.       С течением времени начинало смеркаться, и атмосфера в комнате становилась мрачнее и поглощала всё самое светлое, что когда-либо было здесь. Я сорвал с себя одежду, ворочался в постели, царапал кожу ногтями и места себе не находил. То и дело вскакивал, бродил по тёмной комнате, вспоминал все ярчайшие моменты с Ромой и падал на колени. Молился, чтобы всё это оказалось плохим сном. А Лукьян зашёл лишь на мгновение, поставил поднос с ароматным клюквенным чаем и за вечер больше не заходил. Я лишь отдалённо слышал чьи-то голоса. Возможно, уже доложили об этой вести. А возможно, и нет. Сейчас я один в комнате. Наверное, один...