Мой единственный мир.

Гостиная Слизерина в этот час напоминала чрево огромного глубоководного зверя. Изумрудные отблески камина лениво ползали по темным каменным стенам, а за толстыми стеклами панорамных окон колыхалась вязкая толща Черного озера. Вода сегодня казалась особенно тяжелой, почти осязаемой; гигантский кальмар проплыл совсем рядом, едва коснувшись стекла присосками, и на мгновение закрыл собой скудный свет, погружая комнату в абсолютный мрак. Воздух, пропитанный запахом сырости и магии веков, был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Гарри сидел в своем любимом кресле — глубоком, обитом кожей, которая за годы стала мягкой, как шелк. Он делал вид, что полностью поглощен чтением «Руководства по высшей трансфигурации», но его взгляд уже десять минут не сдвигался с одной и той же строчки. Он не читал. Он ждал. Ощущение ожидания нарастало в нем, как предвкушение грозы, когда тучи собираются в небе, и лишь в воздухе витает напряжение, которое предшествует буре. Каждый шорох, каждое движение в гостиной отзывалось в его сердце, заставляя его насторожиться, готовым к любому повороту. В подземельях всегда было прохладно, но когда дверь открылась и в гостиную вошел Том, температура, казалось, упала еще на несколько градусов. Реддл двигался бесшумно, его походка была хищной и плавной, лишенной всякой суеты, как у хищника, вышедшего на охоту. Пространство вокруг него словно сжималось, подчиняясь воле хозяина. Гарри почувствовал это давящее присутствие, как тень, накрывающую его, заставляя его сбиться с мысли и сосредоточиться на том, что сейчас будет. Гарри почувствовал его приближение кожей еще до того, как услышал голос. Сначала в нос ударил его характерный аромат — сложный, аристократичный коктейль из дорогого одеколона с нотками терпкого цитруса и пряностей, к которым сегодня примешивался отчетливый запах свежего дождя и колючего октябрьского холода. Том только что вернулся снаружи, и эта свежесть сейчас казалась чужеродной в душной гостиной, как будто он принёс с собой порыв ветра, который лишь подчеркивал застоявшуюся атмосферу. — Опять занимался с этим ничтожеством из Хаффлпаффа в библиотеке? — голос Тома был обманчиво тихим, почти бархатным, но в нем вибрировала та опасная низкая нота, от которой у обычных студентов перехватывало дыхание. Это было не просто вопрос — это было обвинение, зарытое в завуалированный сарказм, которое должно было вызвать защитную реакцию. Гарри не поднял взгляда. Он перелистнул страницу, хотя даже не дочитал предыдущую. Внутри него разгоралась ярость, подобная пламени, которое могло вспыхнуть от одной искры. Он понимал, что Том делает это специально, пытаясь вызвать у него реакцию, но Гарри был слишком уставшим от этой игры, чтобы ответить. Его мысли метались, как птицы в клетке, стремясь вырваться на свободу, но он не знал, как это сделать. — Его зовут Седрик, Том. И если ты называешь «ничтожеством» лучшего ученика факультета, то у тебя явные проблемы с объективностью. Он помог мне разобраться с теорией смещения материи. Гарри старался говорить спокойно, но в его голосе уже звучали нотки раздражения. — Помог? — Том подошел вплотную. Он не просто встал рядом — он навис над Гарри, опираясь руками о подлокотники его кресла и фактически запирая гриффиндорца в ловушку из собственного тела и тяжелого взгляда. Том склонился так низко, что его дыхание коснулось уха Гарри, создавая ощущение, что он словно охотится на него. Это было убийственное смешение близости и угрозы, от которого у Гарри перехватило дыхание. — Я видел, как он касался твоего плеча, Гарри. Видел, как его пальцы задержались на твоей мантии чуть дольше, чем того требует вежливость. Видел, как ты наклонился к нему, когда он что-то шептал тебе, и ты... ты улыбался. Ты позволяешь этому жалкому пуффендуйцу нарушать границы, которые я устанавливал годами? Ты позволяешь ему трогать то, что принадлежит исключительно мне? Гарри наконец захлопнул книгу. Громкий хлопок эхом отозвался под сводами потолка, разрывая тишину, которую Том так старательно создавал. Он поднял голову, встречаясь взглядом с алыми всполохами в глазах Тома. В этом взгляде Гарри видел всё: и безумную собственническую страсть, и тот самый параноидальный страх, который Том упорно маскировал под гнев. Гарри, в отличие от многих, понимал эмоциональную подоплеку этого состояния — Том просто не умел любить иначе, он умел только владеть. Но сегодня понимание не приносило облегчения. Только ярость. Он почувствовал, как его собственная магия начинает бурлить, готовая вырваться на свободу. — Твои «границы», Том — это не любовь. Это колючая проволока, которой ты обмотал меня с ног до головы, — Гарри говорил медленно, вкладывая в каждое слово всё свое раздражение. Он чувствовал, как его магия, обычно спокойная и теплая, начинает искриться вокруг него, обнажая его внутренний конфликт. — Тебе не кажется, что ты переходишь черту? Это была просто учеба. Ты снова выдумываешь заговоры и измены там, где их нет, просто чтобы потешить свою паранойю. Тебе мало того, что я здесь, с тобой? Тебе нужно, чтобы я перестал дышать без твоего разрешения? — Это не паранойя, — выцедил Реддл, и его пальцы так сильно впились в кожаные подлокотники, что послышался скрип. В его голосе проскользнула нотка ярости, которую он не мог подавить. — Это контроль. В мире, где каждый пытается что-то забрать, я не позволю забрать у меня тебя. Ты — моя константа. Моя собственность. — Я не вещь! — Гарри вскочил так резко, что Том вынужден был отшатнуться, чтобы не столкнуться с ним лбами. Гриффиндорец стоял тяжело дыша, его магия, обычно спокойная и теплая, сейчас искрила вокруг него невидимыми иглами. Он чувствовал, как внутри нарастает буря из обиды и непонимания. Каждое слово, произнесенное Томом, было как удар молота по его сердцу, и он не мог больше сдерживать свои чувства. — Тебе везде мерещится слабость, Том. Ты считаешь, что мои чувства к людям, моя способность просто общаться — это дыра в моей броне. Но знаешь что? Единственная дыра здесь — это твоя голова. В ней нет ничего, кроме жажды обладания и страха. Ты жалок в своей ревности, Реддл. По-настоящему жалок. Ты так боишься, что я увижу кого-то «нормального» и уйду, что сам превращаешь нашу жизнь в ад. Том замер. Назвать его «жалким» в лицо — это было равносильно объявлению войны. Его лицо, обычно безупречно красивое, исказилось, теряя маску идеального старосты. Губы плотно сжались в тонкую линию, а ноздри затрепетали. В этот момент он выглядел как древнее божество, которому отказали в жертве, и в этом взгляде Гарри увидел не только гнев, но и глубокую, болезненную рану. Он осознал, что их отношения подошли к критической точке, когда слова могли ранить больше, чем любое заклятие. — Раз я так жалок, — прошипел он, и в этом звуке было больше змеиного, чем человеческого, — может, тебе действительно стоит поискать утешения у своего золотоволосого мальчика? У него ведь всё так просто, верно? Никакой тьмы, никакой тяжести. Только пустые улыбки. Убирайся, Поттер. Видеть тебя не желаю. Уходи к тем, кто будет целовать песок, по которому ты ходишь. Ты — дефект в моей системе. Большая, кричащая ошибка в моих расчетах. Я потратил годы, чтобы сделать тебя достойным себя, но ты, видимо, так и остался тем самым мальчишкой, который ценит жалость выше величия. — С огромным удовольствием, Реддл, — выдохнул Гарри. Его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки, словно собирая оставшиеся кусочки себя в единую целостность. В груди что-то болезненно, с хрустом надломилось. Столько лет кропотливого труда, столько нежности, которую он вкладывал в этого холодного человека, — и всё разбилось об одно слово «ошибка». — Надеюсь, твоя драгоценная гордость и твой статус Наследника согреют тебя ночью. Потому что больше у тебя ничего не осталось. Гарри развернулся и стремительно покинул гостиную. Тяжелая каменная дверь с грохотом закрылась за ним, оставляя Тома одного с его яростью и страхами. В подземельях снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Том остался стоять посреди комнаты, глядя на огонь, который, казалось, был единственным свидетелем его внутренней борьбы. Его трясло от ярости, которая медленно, капля за каплей, начала превращаться в нечто более тяжелое, липкое и пугающее — в осознание того, что на этот раз он, кажется, действительно перегнул палку. Пламя камина отражалось в его глазах, но оно не могло согреть тот холод, который начал расползаться из самой глубины его существа. В этот момент он осознал, что его контроль, его власть, его собственнические инстинкты больше не приносили ему удовлетворения. Он был один, оставшийся наедине с тенями своих собственных страхов, и, возможно, именно эти тени были его настоящими врагами. Том медленно опустился на диван, обняв колени, словно искал в этом жесте утешение. Он не мог избавиться от мысли, что потерял что-то важное. Каждый выдох, который он делал, казался ему тяжелым и незавершенным, наполненным тёмной пустотой. Что-то внутри него шептало, что они оба не так уж далеки друг от друга, но он не мог позволить себе это осознать. Вместо этого он просто сидел, погружаясь в свои мрачные раздумья, ища в них ответы, которые, казалось, ускользали от него, как вода сквозь пальцы.