Мой единственный мир.

Суббота встретила Хогвартс приветливым солнцем, но ледяным, пронзительным ветром, что гнал по небу рваные облака, словно предвестник. Воздух на стадионе был холодным, что каждое дыхание зрителей превращалось белесый пар, мгновенно растворяющийся в морозном мареве. Трибуны гудели, расцвеченные алыми и зелеными знаменами, но общая атмосфера была далека от праздничной. Напряжение, копившееся в замке последние четыре месяца, словно наэлектризовало само поле, обещая нечто большее, чем просто спортивное состязание. В раздевалке Слизерина царила напряженная тишина, лишь изредка прерываемая стуком подбитых сапог и звяканьем металлических деталей мётел. Гарри стоял посреди комнаты, туго затягивая шнуровку на кожаных предплечниках. Его лицо, осунувшееся от бессонных ночей и изнурительных тренировок, было бледным, скулы четко очерчены. В его глазах горел тот же холодный, расчетливый огонь, что и в глазах Тома, но под ним скрывалась усталость. — Слушайте сюда, — его голос прозвучал резко, перекрывая шум ветра, пробивавшийся сквозь стены. Он окинул команду тяжелым, требовательным взглядом. — Гриффиндор сегодня будет рвать нас. Они злы, они голодны до победы, и им плевать на правила. Если я увижу, что кто-то из вас расслабился или струсил, я лично сброшу вас с метлы. Лестрейндж, если ты еще раз пропустишь бладжер мимо загонщика — не возвращайся в гостиную. Ты понял меня? — Поняли мы, Поттер, не ори, — огрызнулся Лестрейндж, но в его глазах читалось непривычное уважение и даже нервная дрожь. Гарри за эти недели превратился для них в настоящего тренера — требовательного, безжалостного, но невероятно эффективного. Когда команды вышли на поле, трибуны взорвались ревом. Толпа, несмотря на холод, была наэлектризована предвкушением. Том Реддл стоял в первом ряду слизеринского сектора, неподвижный, как мраморное изваяние на древней гробнице. Его взгляд, словно два острых клинка, был прикован к Гарри. В этом взгляде мешались ледяная ярость на мир, который посмел задеть его собственность, и скрытая, болезненная тревога за юношу, который слишком безрассудно бросался в бой. Матч начался с оглушительного свистка мадам Трюк, но то, что произошло дальше, повергло зрителей и учителей в настоящий шок. Гриффиндорцы играли не просто агрессивно или с чрезмерным рвением — они играли «на смерть». Их загонщики, братья Пруэтт, не пытались просто отбить бладжеры в сторону; они направляли их в головы игроков Слизерина с убийственной, целенаправленной точностью, каждый удар нес не только желание забить, но и желание покалечить. — Что они творят?! — закричал Абраксас Малфой, еле увернувшись от столкновения с гриффиндорским охотником, который протаранил его плечом, явно пытаясь выбить из седла, а не перехватить квоффл. — Это же откровенный фол! Но судья, мадам Трюк, ослепленная поднявшейся моросью и общей свалкой, не успевала фиксировать всё. На поле началась настоящая бойня. Квоффл пролетал мимо, забытый в ярости рукопашной схватки. Метлы сталкивались с треском, магические щиты вспыхивали и гасли, раздаваясь по всей территории стадиона. — Орион, прикрой левый фланг, идиот! — орал Гарри сверху, его голос срывался от холода и напряжения, но был слышен над шумом. Он видел, как защита Слизерина трещит по швам под натиском безумных гриффиндорцев. — Августус, выше! Загони этих уродов! Спустя час игры обе команды были измотаны. Лица игроков были в крови и грязи. Гриффиндор вел по очкам, используя самую грязную тактику, которую только видел Хогвартс за последние десятилетия. Их капитан, Фредерик Уизли, постоянно что-то выкрикивал в сторону Слизерина, и его слова были полны неприкрытой ненависти. Учителя на трибунах повскакали со своих мест; Дамблдор хмурился, сжимая палочку так сильно, что костяшки побелели, готовый вмешаться. Даже Северус Снейп, обычно невозмутимый, вскочил со своего места, его губы дрожали от гневных проклятий в адрес гриффиндорцев. Но каково было удивление всех, когда Слизерин начал вести счёт на втором дыхании. Внезапно Гарри увидел его — золотистый, почти призрачный проблеск снитча у самого основания колец Гриффиндора. Он пригнулся к метле, превращаясь в стрелу, забыв о боли в ноющей руке. Ловец Гриффиндора, крупный парень по фамилии Флеминг, заметил это на мгновение позже. Он бросился наперерез, но не за снитчем, а в самого Гарри. Это не было спортивным маневром. Это был таран, чистый и беспощадный. В воздухе раздался глухой удар и хруст дерева. Гарри почувствовал, как резкая, пронзительная боль прошила плечо и ребра, когда Флеминг врезался в него на полной скорости. Мир перевернулся, закружился в вихре дождя и криков. Перед глазами вспыхнули яркие искры, но пальцы Гарри, ведомые каким-то сверхъестественным упрямством, сомкнулись на холодном, трепещущем металле снитча за мгновение до того, как он вместе с противником начал падать вниз. — Слизерин победил! Гарри Поттер поймал снитч! — раздался срывающийся от напряжения голос комментатора, Флинт из старших курсов. Зеленая трибуна взорвалась диким ревом, но этот рев тут же сменился испуганным, потрясенным вздохом. Гарри рухнул на мокрую траву, перекатившись несколько раз и затихнув. Снитч был зажат в его кулаке, но сам Гарри не поднимался. Том, застывший на месте, на мгновение потерял контроль над своей магией — воздух вокруг него дрогнул, и несколько соседних знамен Слизерина вспыхнули и тут же погасли, превратившись в пепел. В Больничном крыле пахло стерильностью, горькими настойками. Мадам Помфри металась между кроватями, словно разгневанная фурия, причитая о том, что «квиддич пора запретить как вид варварства, а Гриффиндору — отправить на принудительную отработку в Мунго». У Гарри было сломано три ребра, вывихнуто плечо и несколько глубоких порезов. Флеминг отделался сотрясением и сломанной метлой, но был полностью деморализован. Команда Слизерина в полном составе стояла у его кровати, всё еще в грязной форме, пахнущие потом и победой. Рядом находились и гриффиндорцы, выглядевшие на удивление пристыженно. — Вы совсем охренели?! — Лестрейндж почти кинулся на Флеминга, которого удерживали свои же загонщики. — Вы чуть не убили нашего ловца! Это была игра, а не дуэль на смерть, вы, гриффиндорские выродки! Вы заслуживаете Азкабана, а не отработок! — Мы... мы просто заигрались, — пробормотал Флеминг, пряча взгляд. Его руки, всё еще перепачканные грязью, заметно дрожали. — Азарт, понимаешь? Мы хотели победить любой ценой. — Любой ценой?! — Орион Блэк рванулся вперед, и его магия, обычно холодная и расчетливая, выплеснулась обжигающей волной. — Ты протаранил его на скорости в сто миль, когда он уже схватил снитч! Это не азарт, Флеминг. Это покушение. Ты хоть понимаешь, что если бы Поттер не успел затормозить падение стихийным выбросом, мы бы сейчас стояли не в лазарете, а на его похоронах? Гарри лежал на высокой кровати, бледный как полотно, его левое плечо было туго забинтовано, а грудную клетку стягивал корсет из магических чар, поддерживающий сломанные ребра. Каждое слово сокомандников отдавалось в его голове пульсирующей болью, но он заставил себя открыть глаза. — Хватит, — его голос был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал как удар хлыста. — Мы выиграли. Остальное — не важно. — Гарри, ты не понимаешь, — Абраксас подошел к изголовью, отодвигая разгневанного Лестрейнджа. Лицо Малфоя было иссечено мелкими порезами от ледяной крошки, а мантия внизу разорвана. — Весь стадион видел это. Даже Дамблдор спустился с трибун до того, как тебя успели донести до Помфри. Гриффиндор сегодня перешел черту. Это не квиддич. Это была охота. Гриффиндорцы в углу палаты сжались под тяжелыми взглядами слизеринцев. Они действительно выглядели жалко: их капитан, обычно шумный и заносчивый, стоял, комкая в руках шлем, и не смел поднять глаз. — Послушай, Поттер, — капитан гриффиндорцев сделал шаг к кровати. — Мы пришли извиниться. По-настоящему. На поле... там словно что-то в воздухе висело. Все эти недели в замке... это напряжение. Мы сорвались. Это не оправдание, я знаю. Флеминга отстранят от игр до конца года, и мы все получили месяц отработок. Но ты... ты чертовски крут. Никто другой не удержал бы этот снитч после такого удара. Гарри медленно перевел взгляд на Флеминга. Тот наконец поднял голову. В его глазах не было злобы — только испуг и то самое осознание, которое приходит после того, как человек совершает непоправимое, но чудом избегает последствий. — Принято, — выдохнул Гарри, чувствуя, как действие обезболивающего зелья начинает ослабевать. — А теперь уходите. У нас сегодня праздник, и я не хочу видеть вас. Когда гриффиндорцы покинули лазарет, атмосфера в палате мгновенно сменилась. Напряжение лопнуло, уступая место шумному, почти дикому ликованию. Слизеринцы, забив на запреты мадам Помфри, окружили кровать. — Триста сорок очков! — орал Лестрейндж, размахивая кубком, который он умудрился пронести мимо медсестры. — Поттер, ты видел их лица, когда ты вынырнул из той каши со снитчем в кулаке? Реддл... — он осекся, бросив быстрый взгляд на дверь, — Он сидел на трибунах и даже не шелохнулся, когда вы столкнулись. Я думал... — он запнулся, — Да ничего я не думал. Абраксас мягко улыбнулся, глядя на Поттра. — Весь факультет гудит. Мы победили их на их же поле, их же методами. Но сейчас тебе нужно отдыхать. Мы оставим тебе это, — он положил на тумбочку сверток с пирогом из патоки и кружку сливочного пива. — Празднование в гостиной будет идти всю ночь, но мы скажем всем, чтобы не смели тебя беспокоить. Ты сегодня — наш герой, Гарри. Ребята постепенно разошлись, оставляя за собой запах победы, мокрой шерсти и адреналина. Гарри остался один в тишине Больничного крыла. Он закрыл глаза, пытаясь унять пульсацию в висках. Гарри лишь слабо улыбнулся и закрыл глаза. Ему нужно было поспать. Он чувствовал каждую трещинку в своих костях, но в глубине души что-то ликовало: он победил, он доказал, что его не сломить. *** Позже вечером, когда Больничное крыло погрузилось в полумрак, а команда ушла праздновать в подземелья, Гарри почувствовал его. Том не входил через дверь — он возник из теней, как само воплощение ночи, бесшумный и незаметный. От него веяло холодом, запахом кедра и тем самым сложным одеколоном, который Гарри так любил и ненавидел одновременно. Реддл долго стоял молча, глядя на забинтованное плечо Гарри, на его бледное лицо. Его собственное лицо было непроницаемым, как всегда, но магия вокруг него вибрировала от сдерживаемого бешенства. Он был в ярости — на Гриффиндорцев за их подлость, на Гарри за его безрассудный риск, и на себя — за то, что не мог защитить его от этой боли, хотя поклялся себе, что никогда больше не допустит, чтобы Гарри страдал. Поттер открыл глаза. В тишине палаты их взгляды встретились. Это был первый раз за долгое время, когда они смотрели друг на друга просто... как есть. — Ты пришел поздравить с победой? — тихо спросил Гарри, в его голосе сквозила усталость. — Ты чуть не погиб из-за своей гордости, — голос Тома был надломленным, лишенным привычного высокомерия, почти шепотом. Он звучал так, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. — Ты выглядишь ужасно. — Не поспоришь. Я чувствую себя так, будто меня переехал Замковый экспресс, — Гарри горько усмехнулся. — Хотя... даже со сломанными ребрами я свободнее, чем ты в своем идеальном мире. И я могу смеяться, даже если это больно. А ты? Том сделал шаг ближе, его рука дернулась, словно он хотел коснуться Гарри, зарыться пальцами в его волосы, проверить целостность рёбер. Но он остановился, едва не дотронувшись. В его глазах отразилась та самая тоска, о которой он никогда не скажет вслух, та уязвимость, которую он прятал от всего мира. — Я не... — Том замолчал, подбирая слова, которые могли бы выразить всю бурю чувств внутри него, но так и не нашел их. Слова были бессильны. — Отдыхай, Гарри. Мы... поговорим позже. Он ушел так же бесшумно, как и пришел, растворившись в тенях. Гарри остался лежать в тишине, слушая стук своего сердца, которое отзывалось эхом. Победа была сладкой, но он знал: самая главная битва — битва за их разрушенные отношения, за искренность и доверие — всё еще впереди. И в этой битве правила были куда сложнее, чем в квиддиче. И куда более опасными. *** «Почему?» — подумал Гарри, проваливаясь в беспокойный сон под воздействием зелий. «Почему ты боишься подойти сейчас, когда я победил за нас обоих?» *** Празднование в подземельях Слизерина действительно было легендарным. Музыка гремела за толстыми каменными стенами, в камине полыхало изумрудное пламя, а столы ломились от угощений. Но в центре этого веселья не хватало двоих. Гарри лежал на больничной койке, глядя в потолок, и его мучила не столько физическая боль, сколько та оглушительная тишина, которая повисла между ним и Томом. Он вспомнил, как во время матча, находясь в крутом пике, на мгновение встретился глазами с Реддлом на трибунах. В тот миг Том выглядел как человек, который в ужасе смотрит на то, как разрушается его мир, и понимает, что не может протянуть руку, чтобы его удержать. Том же в это время сидел в Тайной комнате. Перед ним лежала та самая чернильница, которую Гарри подложил ему пару недель назад — одна из тех «мелких забот», которые Реддл коллекционировал с жадностью скряги. Он смотрел на нее, и его страх, укоренившийся страх смерти и забвения — пульсировал под кожей. Он понял, что сегодня на поле мог потерять всё. Не власть, не величие, не кубок. Он мог потерять ту единственную искру тепла, которая не давала ему окончательно превратиться в ледяное изваяние. И это осознание было больнее, чем любое проклятие Гриндевальда. — Я не позволю этому повториться, — прошептал он в пустоту комнаты, и его голос сорвался, превращаясь в змеиное шипение. Ему нужно было вернуть Гарри. Не через манипуляции, не через подарки и не через контроль. Ему нужно было достучаться до того невозможного юноши, который когда-то верил в него больше, чем Том верил в самого себя. Но как это сделать человеку, который за семнадцать лет жизни так и не научился говорить слова «мне страшно» или «ты мне нужен»? Завтра начнется новая неделя. Последний шанс, о котором говорил Абраксас, висел в воздухе, как дамоклов меч. И Том поклялся себе, что он не даст этому мечу упасть. Больше никаких игр. Больше никаких ошибок. Он медленно поднялся, погасил свечу и вышел из Тайной комнаты, направляясь в свою комнату старосты.