Формула идеального уродства

Это было лучшее из времён, это было худшее из времён…

Повесть о двух городах

***

Нора Флинч жила скучной жизнью и умерла такой же скучной смертью. Если бы кто-нибудь предложить ей уместить свою жизнь в три строчки, она бы описала ее так: Родилась. Работала. Умерла. Из этой эпитафии можно было вывести закономерный итог, что о своей жизни она скорбела не так уж и сильно. Скорбь подразумевает потерю чего-то ценного, а Нора была достаточно честна с собой, чтобы признать: ничего особо ценного из себя ее жизнь и не представляла. Самое обыкновенное существование в Суррее. Размеренное и спокойное, как работа старых часов на каминной полке родителей. Ее мать, Сандра Флинч (в девичестве Коулз), в противовес своей дочери была из тех женщин, которые умудрялись одним фактом своего существования насыщать воздух вокруг себя такой же тревогой, как чай кипяток. Звонить она любила по утрам в воскресенье, а еще по будням в обед, как по дельной причине так и без нее, и каждый ее звонок начинался одинаково: слабым, жалобным «Нора, милая, ну как ты там?», в котором по интонации угадывалось абсолютно все. И нескрываемый упрек, и здравое опасение, и едва скрытое разочарование. В молодости, по обрывкам семейных легенд, которые мать иногда рассказывала с видом нарочитого смущения, Сандра была совсем другой (уж кто бы сомневался): сбегала на вечеринки в два часа ночи, обожала кожаные мини-юбки, устраивала побеги через окно спальни к каким-то сомнительным молодым людям. Но это все было до отца. Филип Флинч, инженер со стратегически молчаливым характером, сделал из нее то, чем она в итоге стала: образцовую хозяйку пригородного дома с членством в церковном совете и коллекцией кулинарных книг, которые не открывались еще с девяностых. И подобная перемена всех жизненных ориентиров судя по всему породила в матери постоянный диссонанс: с одной стороны она хотела, чтобы дочь была в полной безопасности: без ранних беременностей, без дурных компаний, без всего, через что сама Сандра прошла в свои лихие двадцать лет, но одновременно с этим искренне не понимала, почему дочь такая тихая. Почему не ходит на вечеринки? Почему так редко носит платья? Почему не ходит на службу? Почему, в конце концов, не сходит на свидание, она ведь не стала бы хуже выглядеть, если бы хоть иногда позволяла себе краситься? Нора в детстве терпела это с покорностью хорошо воспитанного ребенка, который еще не понял великую силу слова «Нет». Это было утомительно, но не мучительно. Главное открытие пришло в тринадцать лет, причем совершенно случайно, в одно воскресное утро, когда мать в третий раз постучала в ее дверь, требуя, чтобы та надевала пальто и шла в церковь, и Нора просто… не открыла. Вместо этого она надела наушники, легла на кровать с томиком любимой манги и уставилась в страницу, пока за дверью все нарастали причитания о том, что это такое ужасное неуважение, что соседи увидят, что Господь все видит, что в дочь, видимо, вселился бес. За дверью бушевала буря, а по ту сторону стояла ледяная тишина. Потом мать ушла в церковь одна. И именно это событие стало для Норы главным уроком: если достаточно долго молчать и стоять на своем, люди рано или поздно отступят и оставят тебя в покое. Не потому что соглашаются, а просто потому что устанут твердеть свое. Отец в отличии от своей жены понимал дочь почти без слов и был единственным, чье присутствие Нора могла выносить больше нескольких часов, находя его компанию более чем терпимой за то, что даже если они оба сидели на разных концах дивана, занятые своими книгами, тишина между ними царила как минимум уютная. Возможно поэтому университет она выбрала, оперившись на мнение отца, который однажды мягко заметил, что ее оценки по химии выше всех прочих. Это была правда, хотя особой страсти Нора к ней не питала, просто химия требовала точности и логики, а не умения говорить с людьми. Как итог — поступление на органическую химию в Имперском колледже, сорок минут на электричке от Суррея до Лондона, никакого общежития с пьяными идиотами в коридоре. Мать сокрушалась, что дочь упускает лучшие годы студенческой жизни. Нора мысленно благодарила небеса за то, что этих лучших лет она оказалась благополучно лишена. Откровение случилось на втором курсе. Лабораторная работа по органическому синтезу, задача банальная до зевоты: получить сложные эфиры. Одним словом скучная рутина. Сначала Нора смешала изоамиловый спирт с уксусной кислотой, добавив несколько капель серной кислоты-катализатора, после чего поставила колбу на плитку и уже собиралась погрузиться в привычную медитацию долгого ожидания, когда в ее нос внезапно ударил резкий запах. То ли банан, то ли груша. Что-то сладкое, почти южное, такое неуместное среди вороха стеклянных колб и реактивных шкафов. Нора тогда моргнула, а потом наклонилась к колбе и вдохнула еще раз, только теперь осознанно. «Изоамилацетат». Пять атомов углерода, плюс ацетатная группа, плюс ковалентные связи и вот вам иллюзия тропического фрукта посреди серой английском осени. Это было почти что смешно как просто — взять спирт и кислоту, вещества которые сами по себе были едкими и неприятными, и получить из этого банан. Следующие два часа она провела, методично синтезируя все эфиры из списка, напрочь проигнорировав окончание пары и спешащих к выходу однокурсников. Бензилацетат дал густой, тяжелый жасмин, будто кто-то опрокинул духи прямо на стол. Этилбутират — ананас. Амилбутират — абрикос. Она застыла над плитой в своих защитных очках и слишком большом для нее халате, а потом что-то внутри нее, то что обычно сидело тихо и не подавало никаких признаков жизни, сделало нечто поистине неприличное. Проявило «что-то» похожее на дикий восторг. Потому что мир запахов — это чистая логика. Это было про власть, которая не требовала слов. Она была не обязана нравиться людям, чтобы заставить их почувствовать симпатию к аромату. Не обязана любить, чтобы создать аромат, который вызывает любовь. Молекула не придирается к тому, кем ты должен быть, чтобы заставить ее действовать. Она просто работает. С этого момента ее попросту «перемкнуло». Она перестала покупать мангу на лишние деньги и начала вместо этого скупать книги по парфюмерии. Изучала одоранты и лактоны, мускусы и альдегиды, тонкости экстракции абсолютов и реакции сердечных нот. Нора не рассказывала об этом матери, потому что мать немедленно записала бы это в разряд «странностей» и начала спрашивать, не лучше ли Норе пойти на курсы флористики, там хоть люди есть, Нора, живые люди, с которыми можно общаться, можешь поверить в это. Но после университета Нора пошла работать в лабораторию косметической корпорации, которая платила хорошие деньги за тихую одинокую работу с формулами. Идеальное попадание по всем целям в жизни. Вся остальная жизнь Норы в лучше случае была просто терпимой. Потому что с ее переездом из родительского дома, звонки матери участились и та начала надоедать вопросами о том, не нравятся ли Норе девочки, потому что они с папой поддержат любой выбор, иначе почему она не ходит на свидания, все-таки двадцать семь лет это не двадцать, время идет, и вообще — как ты питаешься, у тебя в холодильнике вообще есть еда? Нора в такие моменты подходила к холодильнику, смотрела на одинокую бутылку воды и флакон с маслом иланг-иланга и думала, что врать матери нехорошо, а потому вместо должного ответа сбрасывала звонок, дабы вообще ничего не говорить. Но нытье Сандры сподвигло ее на самую большую ошибку в жизни Норы, а именно… Джонатана. Коллега не прекращала рекомендовать его как: «Очень хорошего парня, честно, Нора, ты просто должна дать ему шанс». Джонатан был архитектором. Парень был достаточно симпатичен, вежлив, аккуратен, даже умел поддержать разговор и, по всем объективным параметрам, являлся вполне приемлемым образцом хомо сапиенса. Нора встречалась с ним четыре месяца с той же мрачной решимостью, с каким ходила к зубному: необходимое зло, главное пережить и забыть до следующего раза. Потому что свидания были настоящей каторгой. Нужно было краситься, а она ненавидела краситься, потому что потом обязательно надо было все смывать, а это время, которое она могла потратить на что-то более полезное. Нужно было надевать что-нибудь более пристойное, чем удобные штаны на резинке и футболки с принтом молекулы бензола. Нужно было сидеть и слушать Джонатана, который рассказывал о своих проектах, что в принципе, было терпимо, но он также рассказывал о своей семье, друзьях, футбольном матче прошлых выходных, и тут ее шатающая терпимость давала трещину. А потому когда он бывало звонил и говорил, что планы изменились и сегодня не получится, Нора испытывала такой острый прилив радости, что ей даже становилось стыдно. Но только немного, она все-таки была холодной сукой и не таким уж и совестливым человеком. Апогеем стал его переезд. Инициатива исходила с его стороны, потому что свое согласие она дала из усталости. И первая же ночь в одной постели обернулась тем, чего она совсем не ожидала: чужое тепло рядом давило, как стены сжимающейся комнаты. Она лежала рядом, слушая его ровное дыхание, и ее накрывало что-то похожее на клаустрофобию. На ее территорию вторгся нежеланный объект. Ее идеальный порядок был нарушен. Ее тишина была заселена чужим присутствием, которое не спрашивало разрешения и, судя по всему, не собиралось уходить, что было сущей наглостью. Она продержалась ровно неделю, потом сложила его вещи в коробки, поставила у двери и позвонила ему в обед с просьбой забрать их после работы. Он пытался выяснить, что случилось. Она заблокировала его номер, не дослушав. И когда дверь за ним закрылась, а квартира снова стала только ее, Нора выдохнула так, будто избавилась от кандалов своей несвободы. Это была хорошая жизнь. Скучная, но в хорошем смысле этого слова. Предсказуемая. Управляемая. Ее. Умерла она самым обычным вечером в мае, сидя на кухонном диване с кружкой чая и новым томиком манги на планшете. Горячий душ после работы, доставка с курицей и рисом, которую она уже доела — самый обычный ритуал окончания рабочего дня, отработанный до автоматизма. Чай был хорошим. Манга обещала интересный поворот сюжета. Потом что-то лопнуло в голове, именно так это и ощущалось: резкая, мгновенная вспышка боли, которая немедленно погасла вместе со всем остальным. Никакой драмы. Никаких прощальных слов. Просто кто-то выключил свет ее жизни. А потом снова включил. Только совсем не тот свет.

***

Первым, что она почувствовала, была тупая, ноющая и разрастающаяся в правой части черепа боль. Вторым, ледяной, проникающий сквозь одежду, беспощадный холод. Третьим — запах. Запах она идентифицировала раньше, чем успела открыть глаза: дождевая вода, мокрый камень, что-то тяжелое вроде конского навоза, дымный налет сажи, прибитый к брусчатке. Запах, у которого не было ни одного приятного компонента. Запах, который не синтезировала ни одна косметическая корпорация, и правильно делала. А где-то совсем близко говорили голоса. — Говорю тебе, надо уходить сейчас же, — это был первый и что-то в его голосе выдавало его панику, которую он тщетно пытался скрыть деловым тоном. — Не то нас упекут в тюрьму или того хуже в работный дом. — Заткнись, — грубо ответил второй с каким-то показным равнодушным придыханием. — Никто не будет разбираться с делом дочери шлюхи. Кому она нужна? Нора лежала на чем-то крайне неприятном, скорее всего, на мокрой брусчатке, и зафиксировала в мыслях несколько фактов. Во-первых, боль в черепе была объективно говоря реальной, что исключало банальный сон. Во-вторых, люди рядом, к ее облегчению, говорили по-английски, с тем характерным лондонским акцентом, который, впрочем, заметно отличался от того, к которому она привыкла. В-третьих, ее, судя по их диалогу, только что убили. Или попытались убить. Или думали, что убили. Результат в любом случае был спорным, потому что она все прекрасно слышала. Слово «шлюха» она рассмотрела особенно цепко, потому что вспомнила мать, которая при всех своих прошлых гулянках до подобного эпитета явно не доставала. Следовательно, речь шла о какой-то другой матери. Следовательно, это чужое тело. Следовательно… Нора открыла глаза. Дождь падал ей прямо в лицо, мелкий, а потому почти безобидный в своем объеме. Она проморгалась и увидела темное небо без единой звезды, зажатое между двумя высокими грязными стенами. Переулок, причем довольно узкий и вонючий. В дальнем конце светлело что-то оранжевое, кажется, газовые фонари, хотя она не сразу смогла идентифицировать этот тусклый, медовый свет как городское лондонское освещение. Слишком нестабильно нежный для уличных фонарей. — …не видишь, что ли, сколько крови, — продолжал второй мальчишка с прорезавшимся в голос нервными нотками. — Вряд ли она вообще живой осталась после такого. — Ребята, — встрял третий голос. — Ребята, погодите… — Заткнись, — оборвал его первый. — Надо решать что делать с телом. В Темзу может выкинуть… — Ребята! В интонации последнего мальчика мелькнуло ломкая паника, которая заставила двух других наконец замолчать. Нора в этот момент нашла в себе достаточно воли, чтобы крайне медленно принять сидячее положение, борясь с раскалывающей в висках болью при каждом не так сделанном движении. Правый глаз заливало что-то теплое и соленое — кровь из пораненного виска, это можно было понять даже без зеркала просто по ощущениям. Она тут же вытерла лицо рукавом, но, так как рукав был грязным, помогло это примерно никак. Потом она посмотрела на мальчишек и дала им лет двенадцать-тринадцать, не больше. Растрепанные, в мокрых стареньких куртках, с перекошенными от ужаса лицами. Те посмотрели на нее. Потом самый маленький, тот самый, что шептал «ребята» в нарастающем страхе, вытянул руку с дрожащим пальцем и наконец произвел на свет высокий, нечленораздельный звук, что-то среднее между криком и всхлипом, отчего двое других, которые, судя по всему, и так были готовы сбежать, окончательно утратили остатки самообладания. Нора решила, что медлить ей тоже незачем и выдохнула мрачное: — Пошли вон. Голос вышел хриплым и незнакомым, слишком детским по тембру, но с ледяной интонацией, которую она не потеряла даже после смерти и точно не собиралась терять в новой жизни. — Ведьма, — выдохнул один. — Дьявольщина, — поправил другой. А потом они все побежали. Их шаги гулко отбивались о брусчатку еще пару секунд, пока наконец не затихли и переулок опустел. Нора осталась сидеть в луже, которая успела впитать в себя достаточно грязи, чтобы быть неприятной в нескольких отношениях одновременно, и внимательно посмотрела на свои руки. Довольно маленькие руки, с тонкими пальцами и грязными ногтями, с кожей, которая была даже не ее, серее ее избалованной нежной белой. На запястье ссадина, затянутая легкой коркой. Итак, проведем анализ ситуации. Первое: она не мертва, хотя примерно пятнадцать минут назад была, по всей видимости, мертва. Или, скорее, Нора Флинч умерла, а потом воскресла в чужом теле. Второе: тело, в котором она находилась, принадлежало ребенку. Судя по размеру рук, пропорциям и весу тельца — лет одиннадцати, не больше. Третье: судя по английской речи мальчишек, причем достаточно беглой, но с акцентом, который она не смогла бы точно классифицировать прямо сейчас, она в Англии. Четвертое: Лондон пах странно и слишком старо. Пятое, и это было, пожалуй, самой важной вещью из всего вышеперечисленного: один из мальчишек назвал ее «дочерью шлюхи», причем не оскорбляя, как будто говоря об установленном и известном для всех факте. Это означало наличие матери и прошлого у тела, в котором она оказалась. Что означало, что отсидеться в стороне от чужой жизни у нее, увы, не получится. Прекрасно. Потом она встала. Это заняло приличное количество время и потребовало пройти нескольких этапов: для начала перейти на колено, потом найти опору у стены и выпрямиться с аккуратностью, которой так требовало плохо слушавшееся хозяйку тело. Голова ответила на вертикальное положение тупым ударом изнутри. Нора зажмурилась, переждала теплую волну и открыла глаза снова, с трудом устояв на ногах, и сделала первый первый шаг в направлении света. Потом второй. Потом третий. Ноги работали, что обнадеживало, и смогли довести ее к освещенной улице. Сначала ее мозг просто отказался обрабатывать то, что увидели глаза, как компьютер, которому подключили несовместимое с ним устройство. Потом начал обрабатывать полученную картинку, что было хуже в сто крат. Потому что она видела экипажи, не машины, а настоящие экипажи, запряженные лошадьми, хотя нет, вот проехало что-то на двигателе, но силуэт был слишком уж неправильный, даже старомодный, с выпуклыми крыльями и узкими фарами, которых она видела лишь в старых газетах. Повсюду сновали мужчины в шляпах и женщины в длинных юбках. Все было немного не так: немного старее, немного грязнее, немного нереальнее. Нора стояла у тротуара, капая кровью на землю, пока не заметила полисмена. Он стоял в десяти шагах от нее в темной форме, с каской, которую Нора видела только на архивных фотографиях. Она не стала тратить время на то, чтобы расшифровать выражение его лица, когда он увидел ее и вместо этого сделала те десять шагов, от которых ее затошнило, а когда расстояние между ними сократилось до жалких двух метров, тело проигнорировало все ее команды и завалилось набок. Полисмен дернулся к ней. — Врача, — отрывисто выдавила она. — Пожалуйста, врача. А потом свет снова погас.

***

Запахи для Норы всегда были точнее, чем зрение или слух, а потому при своем пробуждении она углубилась именно в это чувство. Первой шла хлорка — основной слой, тяжелый, с явной передозировкой. Поверх него — фенол и что-то едко-химическое. Еще глубже — гной, немытые тела, пот. И все это вместе создавало букет, у которого было одно-единственное определение: дешевая больница, не имеющая ни малейшего отношения к тем светлым, стерильным учреждениям, с которыми у нее, как правило, ассоциировалось это слово. Затем Нора открыла глаза. Потолок был высоким и серым. Над головой болталась одинокая электрическая лампочка без абажура, свет у нее был желтый и бледный, какой бывает свет в помещениях, которые давно не ремонтировали и даже не планируют затевать этот самый ремонт. По обе стороны от нее тянулись ряды коек, должно быть не меньше тридцати, и почти все из них заняты кашлем, воем, плачем. Одним словом общая палата. Очевидно, благотворительная больница, и очевидно, одна из самых нищих в стране. Рядом с ее койкой стоял пожилой врач с аккуратными усами и лицом человека, давно утратившего иллюзии относительно будущего человечества. Он говорил что-то, глядя мимо стоящей напротив него женщины. А потому Нора немедленно уставилась уже на нее. Женщина промокала глаза платком с кружевной каймой, единственная деталь в ее облике, которая была в меру аккуратной и даже изящной. Все остальное было яркое, немного даже слишком яркое: светлые волосы, уложенные с той тщательной подготовкой, которая говорит не о природной красоте, а о привычке что-то компенсировать, и густая красная помада, несоответствующая ни времени суток, ни месту, в котором они находились. Женщина также, стоит учесть, не была уродиной, скорее наоборот, при других обстоятельствах ее можно было бы назвать красивой, но красота эта была категории «слишком», которую Нора инстинктивно избегала. Это, судя по обрывкам из речи врача, и была мисс Роуз Барроу. Та самая шлюха, имевшая честь быть матерью этого тела. — …и если бы констебль не доставил ее сюда немедленно, — говорил врач тоном, в котором под профессиональным равнодушием угадывалось легкое презрение и неприязнь хорошо воспитанного человека к человеку, которого он воспитанным не считает. — Ситуация могла бы оказаться значительно серьезнее. Ближайшая больница, способная принять подобные случаи, находится на Стрэнде, а это… — Но ведь теперь все хорошо? — перебила его женщина чуть более резче, чем намеревалась, потому что тут же смягчила это взмахом платочка и каким-то нервным движением плеч. — Она в порядке? Врач помолчал, буравя мисс Барроу раздраженным взглядом. — Констебль, который ее доставил, предположил, что у нее проломлен череп и она умирает, — снисходительно произнес он, адресуя эту снисходительность не столько нерадивой матери, сколько нерадивому констеблю. — Однако при осмотре я обнаружил лишь ушиб мягких тканей и рассечение виска. Не критическое ранение. Я наложил повязку и прописал вам мазь. Обрабатывайте ушиб дважды в день и соблюдайте постельный режим на двое суток, а еще… — Чудесно, — облегченно вздохнула женщина. — Значит, мы можем идти? Нора наблюдала за врачом, а потому видела, как в его взгляде мелькает и гаснет жалость, хотя нет, что-то более сложное, что-то похожее на брезгливое сочувствие к ситуации, которую он не посчитал нужным комментировать вслух. — На девочке всегда все заживало быстро, — тише добавила мисс Барроу, не то оправдываясь, не то желая поскорее со всем покончить. — Она крепкая. Но мне сейчас нужно на работу. — Постельный режим, мисс Барроу, — повторил мужчина. — И мазь. Два дня. «Мисс Барроу». Не миссис, а значит мать-одиночка в Лондоне в начале прошлого века, в нищебродской благотворительной больнице, с красной помадой и мятым платком. Потом Роуз обернулась и посмотрела на нее. У нее были темные глаза, неожиданно внимательные для такого яркого макияжа, и что-то в том, как она смотрела на нее, казалось странным. Не мягкий блеск, а плохо скрываемое и осознанное беспокойство. — Инид, — тихо произнесла женщина. — Инид, ты слышишь меня? Нора зафиксировала это имя в подкорку памяти. Инид Барроу. Ее новое имя. — Слышу. Роуз закрыла глаза на секунду, потом открыла их вновь, и деловито кивнула: — Тогда вставай. Нам нужно уходить. Лондон навалился на нее сразу же, как они вышли из больницы, так как воздух снаружи был по-настоящему тяжелым, с привкусом угольного дыма и мокрого дерева, с нотой лошади и рыбного рынка откуда-то с севера. Серо небо висело до ужаса низко как вата, пропитанная водой. Мир вокруг, что поражало, был огромным. Ровно так, как бывает огромен мир, когда ты смотришь на него с высоты лилипута, когда каждый взрослый прохожий возвышается над тобой в полтора а то и два раза и когда омнибус проезжает в полуметре и кажется огромной громыхающей горой. Нора отвыкла от этого чувства, ведь давно забыла, каково это, быть маленькой. Пришлось вспоминать заново и смотреть. На дома и их темные кирпичные фасады в патине сажи, на старые вывески лавок, на мальчиков-газетчиков на углах, которые кричали что-то про вечерние новости. На женщин в пальто с широкими плечами, на мужчин в котелках, на витрины, в которых мутным стеклом отражалась вся эта серая и такая туманная жизнь. Это был Лондон не ее времени и не ее места. Не было больше Норы Флинч с ее неактивным профилем в социальных сетях и работой химика-аналитика. Вместо нее теперь была Инид Барроу. Была Роуз Барроу, которая шла рядом с дочерью с красной помадой и платком, убранным теперь в ее карман. Был вонючий, туманный, слишком громкий и слишком большой для тела, в которое она попала, Лондон. Впрочем это был духовный кризис, который не имел никакого значения. Сейчас было важнее узнать, куда они идут, где живут и что представляет из себя Инид Барроу, а если быть точнее то, что о ней знают окружающие, потому что от этого зависело слишком много важных вещей. Насколько плоха репутация матери и каковы последствия этой репутации для дочери. Есть ли вообще возможность выучиться. — Ты не скажешь, кто это был? — спросила Роуз, не поворачивая головы. — Нет, — коротко ответила Нора. — Это были мальчики из Харперского переулка? — Не знаю. Женщина замолчала, но сжала ее руку чуть крепче и выдохнула решительное: — Ладно, дома поговорим. Нора не возражала. Дома говорить было продуктивнее, чем на улице под дождем, когда голова гудит, а ноги в мокрых сапогах начинают подмерзать от влаги в них. А до этого можно было подумать о том, что она на собственной шкуре проживает сюжет фанфиков о попаданцах. И начало было, прямо скажем, не особенно удачным. Что ж, будем работать с тем, что есть.