Шум дождя

Люблю крышу. И Мотя любит. Тут хорошо. Если идет дождь, можно залезть под навес и сидеть, слушать, как капли стучат по железу. Если снег — играть в снежки и лепить снеговика. А ночью... ночью тут еще лучше. Мы сидим, смотрим на звезды. Я рисую в своей тетради, а ты включаешь свои дурацкие песни. Я не могу это слушать. В мозгах что-то начинает шевелиться, а мне так не надо. А ты говоришь, что без музыки скучные звезды. — Дебил. А Мотя только смеется. Он вообще всегда смеется. Он — человек, с которым мне даже нравится просто молчать. Мы сидим в школе на перемене, ты показываешь мне мемы, я на тебя кошусь, а ты высовываешь язык. Тебе семнадцать, а ты все так же не изменился. — Крис, ты когда-нибудь умрешь от угрюмости, — говоришь ты, растягивая слова. — Ты как Цветан из «Троллей». Который почти никому не нравился, а потом оказалось, что у него трагическая судьба. — Моть, заткнись. — Какой же ты грубый, — ты делаешь обиженное лицо, но глаза смеются. — А я тебе, вообще-то, булку с корицей принес. И ты достаешь из рюкзака булку, завернутую в салфетку. Потому что знаешь, что я не ем в столовой. Там слишком людно. Я беру булку. Молча. А ты улыбаешься. Я уже говорил, что ты всегда улыбаешься? Ты слишком добр. Ты можешь подойти к плачущему малышу и угостить конфеткой. Заступиться за лоха, над которым стебутся старшаки. А недавно ты притащил бездомного кота, и тебе без разницы, что у тебя аллергия. А мне не безразлично. — Ты больной, — говорю я, поглядывая на кота и идя на кухню за водой и таблетками. — Это временный! — кричишь ты мне вслед, уже начиная чихать. — Я его пристрою! — Пристрой себя к врачу, — я подаю тебе воду с таблеткой. — О боже, Крис, ты такой заботливый! — ты драматично хватаешься за сердце. — Я сейчас расплачусь! — Отвали. Но ты не отваливаешь. Ты глотаешь таблетку, чешешь кота за ухом и снова чихаешь. А кот смотрит на тебя преданными глазами. Я закатываю свои. Но когда ухожу, кот остается. И я знаю, что ты его не выгонишь. Потому что ты добряк. Потому что ты Мотя. Ты всегда меня понимаешь. Когда я молча сажусь рядом на крыше — ты знаешь, что я рад тебя видеть. Когда я забираю у тебя половину булки — ты знаешь, что я голоден. Когда я накрываю тебя своей курткой — ты знаешь, что я волнуюсь. Ты же вечно без шапки. Ты вообще много чего знаешь. Про меня. Например, ты знаешь про тетрадь. Про космос. Я никому не показывал. Но однажды ты зашел ко мне, когда я вышел в коридор, и увидел. Я думал, ты начнешь ржать. А ты сказал: — Круто. А нарисуешь мне Полярную звезду? Я нарисовал. А ты взял ручку и на последней странице нарисовал какую-то кривую звезду. И подписал: «Звезда по имени Мотя». — Дурак, — сказал я. — Сам дурак. Зато теперь я есть в твоей тетрадке. Значит, я теперь тоже космос. Я закатил глаза. Но страницу не вырвал. Никогда не вырву. — Крис, — говоришь ты однажды вечером, глядя в небо. Мы сидим на крыше, свесив ноги. Холодно, ты опять без шапки. — А ты знаешь, что Полярная звезда на самом деле не одна? Это тройная система. Просто они так близко, что кажутся одной. Я молчу. Смотрю туда же. — Если бы я был звездой, — продолжаешь ты, — я бы хотел быть такой. Чтобы казаться одним, а внутри нас трое. Ну, или двое. Чтобы не одиноко. — Ты и так не один, — говорю я. Ты поворачиваешься ко мне. В темноте не видно твоего лица, но я знаю, что ты улыбаешься. — Я знаю, Крис. Я знаю. Мы сидим так еще долго. Ты молчишь. Я молчу. Где-то внизу шумит город, а здесь, наверху, только мы и звезды. И твоя дурацкая музыка из телефона. Я думаю о том, что никогда не скажу тебе вслух. Что ты — единственный, кто есть у меня. Что до тебя у меня никого не было. И после тебя... я не хочу думать, что будет после. — Замерз? — спрашиваешь ты. — Нет. — Врешь. Я не вру. Но ты все равно накидываешь на меня край своего дурацкого пледа. Плед маленький, на двоих не хватает. Мы сидим вплотную, и я чувствую твое тепло. — Мотя. — А? — Ты дебил. — Знаю. Больше мы не говорим. Это был обычный день. Я сижу на подоконнике в пустом классе и смотрю, как за окном капает дождь. Ты должен был подойти ко мне после уроков. Мы собирались идти ко мне, ты планировал посмотреть, что нового я нарисовал в тетради про космос. Я жду. Минута. Пять. Десять. Я пишу тебе: «Ты где, дебил?» Ты не отвечаешь. Ты всегда забываешь включить звук. Дождь стучит по стеклу. Я думаю о том, что сегодня, наверное, не увидим звезд. И что ты расстроишься. И что я скажу тебе: «Заткнись, не ной», но на самом деле мне плевать на звезды. Мне важно, чтобы ты был рядом. Я не знаю, что в эту секунду тебя уже везут в больницу. Звонок. Я ненавижу звонки. Я никогда не беру трубку. Но этот номер звонит снова и снова. Пять раз. Шесть. Я сбрасываю. Снова звонок. — Да какого хрена, — выдыхаю я и нажимаю «принять». — Кристен? Женский голос. Чужой. Официальный. Такие голоса бывают в учреждениях, где ничего хорошего не говорят. — Больница скорой помощи. Вы указаны как близкий контакт Матвея Соколова. Я замираю. Внутри все обрывается. Холод ползет от затылка вниз по позвоночнику. — Он попал в аварию. Машина сбила его на переходе. Состояние тяжелое. Кома. Вам нужно приехать. Я не слышу, что было дальше. Какие-то слова. Документы. Адрес. Время. Я слышу только одно слово. Кома. Мотя. Мой Мотя. Который называет меня Крисом и не боится. Который сует мне булки с корицей и показывает язык. Который сидит со мной на крыше и рассказывает про звезды. Который нарисовал свою дурацкую каляку в моей тетради и подписал «Звезда по имени Мотя». — ЭТО НЕ ОН! — ору я в трубку. — ВЫ ОШИБЛИСЬ! — В его телефоне ваш номер записан как «Крис, если чё». Я не ошибаюсь. «Если чё». Я помню этот день. Ты тыкал мне в экран: «Смотри, я тебя подпишу просто "Крис". Или "Бро"? Хотя ты обидишься. Давай просто "если чё"? Ну, типа, если чё случится — ты первый, кому позвонят». Я тогда закатил глаза. А ты засмеялся. — Молодой человек, вы меня слышите? — голос врача выдергивает меня обратно. — Вам нужно приехать. Срочно. — ЗАТКНИСЬ! — ору я. — КАКИЕ, БЛЯДЬ, ДОКУМЕНТЫ?! ВЫ ЕГО УБИЛИ?! ВЫ ТАМ ВСЕ ДЕЛАЛИ? А ЕСЛИ ОН... ЕСЛИ ОН НЕ... Я не могу дышать. Слова застревают в горле. Я задыхаюсь. — Молодой человек, — голос становится тише, но тверже. — Мы делаем все возможное. Шанс есть. Но вам нужно приехать. Вы нужны ему. Слышите? Если вы его близкий — вы сейчас нужны ему там. Я бросаю трубку. Телефон падает на пол. Я смотрю на него и не могу пошевелиться. Потом падаю сам. Я сижу на полу в своей пустой комнате и смотрю в одну точку. А потом меня начинает трясти. Сначала руки. Потом все тело. Потом я задыхаюсь. Я не помню, как начинаю кричать. Это не крик. Это вой. Звериный, страшный, из самой глубины, где у меня ничего нет, кроме тебя. Я бью кулаками в пол, в стену, в себя. Я хочу сделать больно. Я хочу, чтобы эта боль перекрыла ту, что рвет меня изнутри. — МОТЯ! Я ору твое имя. Я не звал никого в своей жизни. Никогда. У меня никого не было. А теперь тот, кто был, лежит где-то в коме, и я даже не знаю, дышишь ли ты. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ, — хриплю я. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ТАМ ОСТАВАТЬСЯ. ТЫ МНЕ ДОЛЖЕН. ТЫ ОБЕЩАЛ. Ты не обещал. Ничего не обещал. Но ты был. Ты просто был. И этого было достаточно. Я зажимаю рот рукой, чтобы не орать, но вой все равно вырывается. Я давлюсь им, захлебываюсь, как в воде. Пол подо мной становится мокрым. Я не понимаю сразу, что это слезы. Я не плакал никогда. Даже когда та тварь ушла, даже когда меня бросили все, я не плакал. А тут течет, и я не могу остановить. — Пожалуйста, — шепчу я в пол. — Пожалуйста, Мотя... только не ты... кто угодно, только не ты... я без тебя не умею... я без тебя не существую... Я не помню, как добираюсь до больницы. Помню белые стены. Помню запах. Помню женщину в халате, которая что-то говорит, а я не слышу. Помню, как она берет меня за руку, и я не отдергиваю. Потому что нет сил. — Он жив, — говорит она. — В реанимации. Вы не можете войти. — Я войду. — Только родственники. Я смотрю на нее. Не знаю, что она там видит в моих глазах. Наверное, что-то очень страшное. Потому что через пять минут я стою перед дверью, а она говорит: — Пять минут. Только пять. Ты белый. Я никогда не видел тебя белым. Ты всегда румяный, живой, с этими вечно красными от холода ушами. А сейчас ты лежишь и не двигаешься. Трубки. Провода. Пиканье аппаратов. Лицо белое-белое, почти как простыня. И губы сухие, потрескавшиеся. Я подхожу. Сажусь на стул рядом. Беру твою руку. Она теплая. Живая. Но ты не сжимаешь мои пальцы в ответ. Ты всегда сжимал, когда я брал тебя за руку. В шутку. Сильно. Чтобы я вырывался. — Придурок, — говорю я. Голос сел. Хриплый, чужой. — Ты чего удумал? Ты молчишь. — Я тут. Понимаешь? Я пришел. Ты можешь уже открыть глаза и сказать, что я идиот, потому что приперся без булок. Тишина. Я наклоняюсь ниже. Кладу голову на край кровати, рядом с твоей рукой. — Мотя... ну пожалуйста. Я не плачу. Я уже все выплакал там, на полу. Но что-то снова течет по щекам, и я не могу это остановить. — Ты не имеешь права, — шепчу я. — Слышишь? Ты единственный, кто... у кого я... ты не можешь просто взять и уйти. Я без тебя не умею. Я без тебя не существую. Я поднимаю голову и смотрю на тебя. — Если ты там, где звезды... ты посмотри на Полярную. Помнишь? Ты говорил, что их там трое, но кажется, что одна. Вот и мы с тобой так. Мы одно. А если ты уйдешь, я рассыплюсь. Я сжимаю твою руку. — Ты меня слышишь, Мотя? Я не шучу. Я без тебя не смогу. Дверь открывается. Медсестра говорит, что время вышло. Я встаю. Смотрю на тебя. На белое лицо, на закрытые глаза, на трубки. — Я вернусь, — говорю я. — Ты только держись. Ты не отвечаешь. Я прихожу каждый день. Утром, перед школой. Днем, если есть окна. Вечером, когда никого не пускают, но я все равно прихожу и сижу в коридоре, пока та же медсестра не сдается и не впускает меня на пять минут. Потом на десять. Потом она перестает выгонять. Я говорю с тобой. Сначала просто сижу и молчу. Потом начинаю рассказывать. Про то, что было в школе. Про то, что на крыше без тебя холодно. Про то, что я нарисовал в тетради. — Сегодня Сатурн рисовал, — говорю я. — Кольца. Красиво получилось, сам удивился. Тебе бы понравилось. Ты бы сказал: «Крис, ты гений, дай я тебя обниму». А я бы сказал: «Отвали». А ты бы все равно обнял. Я усмехаюсь. — Дурак ты, Мотя. Обниматься лезешь вечно. Я же колючий. Ты сам говорил. А лезешь. Тишина. — Лезь обратно, — шепчу я. — Пожалуйста. День седьмой. Врачи говорят: состояние стабильное, есть надежда. Я ненавижу это слово. «Надежда». Что оно значит? Что ты можешь очнуться? Или что можешь не очнуться? Я не хочу надежды. Я хочу тебя. Я сижу рядом, держу твою руку. — Мотя, — говорю. — Ты знаешь, я никогда не умел говорить. Ты всегда сам все понимал. А сейчас... сейчас я скажу. Ладно? Тишина. — Ты — все, что у меня есть. Понимаешь? Все. До тебя у меня никого не было. Мать? Отчим? Там такое... там не люди. Там, где нет нормы морали. Я оттуда. А ты... ты первый, кто... кто просто был. Кто не хотел ничего. Кто просто сидел рядом и не боялся, что я взорвусь. Я сжимаю твою руку. — Ты говорил, что я колючий. А сам лез. Всегда лез. Булку совал. Пледом накрывал. Смеялся. Ты знаешь, что я без тебя не умею? Не умею улыбаться. Не умею есть эти гребаные булки. Не умею сидеть на крыше один. Голос срывается. — Ты должен очнуться, Мотя. Слышишь? Должен. Потому что если нет... если нет, то меня тоже нет. День четырнадцатый. Я перестал есть. Не потому, что не могу. Просто не хочу. Зачем? Ты не ешь. Ты вон через трубочку питаешься. А я буду сидеть и булки с корицей жрать? Нет. Я похудел. Руки трясутся. Я перестал спать. Я сижу на крыше школы один. Смотрю на звезды. Полярная светит ярко. Три в одной. — Ты там? — спрашиваю я. — Ты видишь? Никто не отвечает. День двадцать первый. Меня пускают теперь когда хочу. Медсестра привыкла. Она даже чай мне иногда приносит. Смотрит жалостливо. — Молодой человек, вам бы поесть. Я молчу. Захожу в палату. Сажусь. Беру твою руку. — Мотя, — говорю. — Сегодня на крыше ветер был. Сильный. Я сидел и думал: если бы ты был тут, ты бы опять без шапки вылез. И я бы опять на тебя свою куртку накинул. И ты бы сказал: «Крис, ты заботливый, я сейчас расплачусь». А я бы сказал: «Заткнись». Я смотрю на тебя. Ты не двигаешься. — Заткнись, Мотя, — шепчу я. — Слышишь? Заткнись и открой глаза. Тишина. Я кладу голову на твою руку. — Я не могу без тебя, — шепчу. — Я пытался. Честно. Я прихожу каждый день. Я говорю с тобой. Я жду. Но я не могу. Ты — это я. А я — это ты. А если тебя нет, то и меня нет. Понимаешь? Ты молчишь. Я поднимаю голову. Смотрю на тебя долго-долго. На белое лицо. На закрытые глаза. На трубки, которые дышат за тебя. — Я приду завтра, — говорю. — Обещаю. День двадцать восьмой. Я не могу больше. Я стою в палате и смотрю на тебя. Ты все такой же. Белый. Неподвижный. Мой Мотя. Врачи говорят: «Положительная динамика, мозг активен, может очнуться в любой момент». Я уже не верю. Я слышал это столько раз. Я сажусь рядом. Беру твою руку. — Мотя, — говорю тихо. — Я все. Я больше не могу. Ты слышишь? Я не могу просыпаться и знать, что ты не напишешь мне «привет, дебил». Я не могу сидеть на крыше и знать, что ты не придешь. Я не могу есть эти гребаные булки один. Голос ломается. — Ты обещал. Не словами. Ты просто был. И этого было достаточно. А теперь тебя нет. Технически ты есть. Лежишь. Дышишь. Но это не ты. Ты там, где-то, и не можешь найти дорогу назад. А я не могу найти дорогу вперед. Я сжимаю твою руку. — Я без тебя не умею. Я пытался. Четыре недели. Двадцать восемь дней. Я каждый день приходил и думал: сегодня. Сегодня он откроет глаза. Сегодня он скажет: «Крис, ты опять без булок?». А ты молчишь. Слезы текут по лицу. Я даже не вытираю. — Я пойду, Мотя. Ладно? Ты только не злись. Ты же знаешь, я без тебя никак. Мы одно. Ты сам говорил: тройная система. Чтобы не одиноко. Вот я и иду к тебе. Чтобы не одиноко. Я наклоняюсь и целую тебя в лоб. В первый раз. В последний. — Я там, где звезды, Мотя. Посмотри на Полярную. Я буду там. Встаю. Смотрю на тебя долго-долго. Запоминаю каждую черточку. Каждую ресничку. Каждую трещинку на губах. — Прощай, — шепчу. — То есть, до встречи. Я иду домой. В моей комнате темно. Я сажусь на пол. Рядом валяется тетрадь про космос. Я открываю последнюю страницу. Там твоя каляка-маляка. Кривая звезда. И подпись: «Звезда по имени Мотя». Я долго смотрю на это. Потом достаю телефон. Открываю сообщения. Набираю тебе. Последний раз. «Мотя. Если ты там, где звезды, посмотри на Полярную. Я буду там. Мы теперь одно. Тройная система. Как ты хотел. Чтобы не одиноко. Я иду к тебе. Только не выгоняй, ладно? Я без тебя не могу. Прости. Я просто очень люблю тебя. Всегда любил. Просто не умел говорить». Отправляю. Кладу телефон на пол. Закрываю глаза. Я не знаю, есть ли там что-то. Звезды. Темнота. Ничего. Но если есть — я найду тебя. Потому что ты Мотя. Потому что ты мой. Потому что мы одно. А если нет... значит, мы оба просто погасли. Как звезды, которые сгорели. Но даже когда звезда гаснет, ее свет еще идет тысячи лет. Мой свет еще идет к тебе. Мотя, ты видишь? Это я. Я пришел. Палата реанимации. Тишина. Только пиканье аппаратов. На кровати лежит мальчик с белым лицом и закрытыми глазами. И вдруг его палец дергается. Потом еще раз. Ресницы вздрагивают. Медсестра вбегает в палату: — Матвей? Матвей, вы меня слышите? Глаза открываются. Мутные, непонимающие. Губы шевелятся. — Крис... — шепот. — Где Крис? Медсестра замирает. Смотрит на тумбочку. Там лежит телефон. На экране — непрочитанное сообщение. Она берет телефон. Читает. Бледнеет. — Матвей... — голос дрожит. — Матвей, вам нельзя волноваться... — Где Крис? — голос тихий, слабый, но настойчивый. — Он должен быть здесь. Он всегда здесь. Медсестра молчит. Мотя смотрит на нее. И вдруг понимает. — Нет... — шепчет он. — Нет, Крис... ты дурак... ты же обещал... ты сказал, что будешь ждать... ты сказал, что вернешься завтра... КРИС! Крик разрывает тишину палаты. Аппараты начинают пищать чаще. — КРИС! Но Крис уже не слышит. Крис там, где звезды. Ищет свою Полярную. Ищет Мотю. А Мотя здесь. Очнулся. Живой. Но уже один. Комната Кристена. Тишина. На столе открытая тетрадь. Последняя страница. «Звезда по имени Мотя». Рядом — телефон с одним отправленным сообщением. Экран гаснет. --- Конец.