И пусть жестока плеть, я не устану петь

Стакан с виски на дне и пустая бутылка рядом. Блокнот, исписанный, измазанный чувствами. На него, бывало, лились слёзы, а иногда ручка гневно царапала бумагу до дыр. Он писал, писал, желая быть услышанным, быть понятым, он играл, он пел, но это всё равно, что кричать под водой, ещё и далеко-далеко от берега. Отброшенный, уносимый волнами дальше в морскую пучину, беспомощный, он наблюдал, как с каждым днём земля была всё дальше и дальше, но где-то там всё ещё виднелся худощавый силуэт с острой челюстью и очками на переносице. Пальцы вертят ручку, глаза смотрят в одну точку на бумаге, сверля её взглядом, будто сейчас этот треклятый блокнот вспыхнет голубым пламенем. Мысли жужжат в голове как улей, полный пчёл. Как будто горькое вино, как будто вычурная поза, под шум хмельных идей пришла мечта о нём. И он как будто под наркозом.  Шарик ручки поспешно катается по странице, чтобы ничего не забыть, не упустить, схватить мысль, что так и норовит убежать, за хвостик. Он формирует корявые буквы с завитками, совмещая их в слова, перечёркивая, переписывая и перечёркивая вновь. Хочется высказать всё, хочется верить, что он поймёт, наконец поймёт его, услышит, примет. А быть может, он уже понял, и ему просто наплевать? Что ещё Питу надо сделать, что ещё сказать, написать, высечь, чтоб до него дошло? Поток мыслей, без фильтра, без смысла, выливается на бумагу кляксами, чересчур сильным нажатием ручки, помятыми, оторванными краями страниц. Нет ни цензуры, ни подбирания слов. Есть лишь эмоции, хлещущие через край так, что если прямо сейчас их не вылить, кажется, можно захлебнуться. "Меня уводит в темноту счастливая меланхолия".  И пусть жестока плеть, он не устанет петь его потрёпанное имя.  Майки, Майки, Майки. Боже, он бы повторял это слово снова и снова, каждый день. Он хочет, чтобы оно было первым словом с утра и последним перед сном. Он хочет ощущать этот горьковатый привкус кофе и тёмного шоколада на языке, слышать эти ноты, голос, его голос, Майки, мысли опять путаются, Майки. Пит не может разобрать, что у него в голове, кажется, тот виски был лишним, Майки? Майки... "Прости меня, каждая песня до единой — о тебе". Почему ты пишешь только о нём, Пит? Вокруг целый мир, твоя жизнь так насыщенна, ты чёртова звезда, девочки ссутся от тебя кипятком, да и парни не отстают. Ты мог бы менять партнёров, как перчатки, ты этим и занимался раньше. Что изменилось, что он изменил в тебе? Почему каждая чёртова песня о нём? Да потому что он любит. Он любит, и он поёт об этом песни. И петь не надо о другом — мы о другом споём потом! "А я люблю, а я люблю, и удержаться не могу." Ненавижу тебя, чёртов Майки Уэй. Хочу видеть твоё ненавистное лицо, когда просыпаюсь, хочу целовать эти ненавистные мне губы с привкусом кофе, хочу чувствовать твои ненавистные руки на моём теле, хочу, хочу, хочу, я хочу тебя любить, и я ненавижу это. Строчки становятся вовсе неразборчивыми, и, кажется, Пит сам нихрена не поймёт, когда (если) завтра найдёт в себе силы прочитать свою писанину после жуткого похмелья. Слово, начинающееся на "гет—" остаётся недописанным, видимо, навсегда, когда его голова падает на сгиб собственной руки, а ручка — на стол.