Страх.

Мэнди была превосходной принцессой. Она умела всё, что положено уметь принцессе: танцевать так, что придворные замирали, говорить на шести языках, цитировать античных философов и держать спину ровно даже во сне. Родители не давали ей покоя ни днём, ни ночью. Уроки сменялись уроками, репетиторы — репетиторами, а когда она падала с ног от усталости, её будили и заставляли учиться дальше. Потому что принцесса не имеет права быть обычной. Прислуга завидовала. Ещё бы — не каждый в их королевстве мог похвастаться шестью языками и идеальной осанкой. Они не видели, как по ночам Мэнди плачет в подушку, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. Шутов ей приводили часто. Король считал, что дочери нужно хоть какое-то развлечение, чтобы совсем не скисла за своими книгами. Первый оказался слишком скучным — говорил заученные фразы и кланялся после каждой шутки, будто просил разрешения рассмешить. Второй был настолько глупым, что его шутки хотелось не слушать, а пожалеть. Мэнди вежливо кивала и просила следующего. А потом привели его. Честер вошёл в зал, не глядя на короля с королевой, не опуская глаз, не сгибаясь в поклоне. Просто шёл, улыбался и смотрел прямо на неё. На Мэнди. На принцессу, на которую никто не смел смотреть так долго и так нагло. — Ты кто такой? — спросила она холодно, потому что так полагалось. — Шут, — ответил он и улыбнулся ещё шире. — А ты принцесса, я угадал? По короне видно. Хотя нет, погоди, по лицу. У принцесс обычно такие лица, будто они лимон съели. У тебя тоже. Мэнди открыла рот и закрыла. Она не знала, что на это отвечать. Ей никогда так не говорили. — Тебя казнят за такие слова, — сказала она наконец. — Меня? — он удивился так искренне, будто она предложила ему выпить чаю. — За что? Я же правду сказал. Это не преступление. Он не боялся. Совсем. Ни её, ни её родителей, ни стражников за дверью. Он смотрел на неё и улыбался, и в его глазах плясали какие-то чёртики, от которых у Мэнди внутри всё переворачивалось. — Останься, — сказала она вместо того, чтобы позвать стражу. — Покажи, что умеешь. Честер умел многое. Жонглировал факелами так, что искры летели до потолка. Рассказывал истории, от которых фрейлины краснели, а стража отворачивалась, чтобы скрыть улыбки. Пародировал придворных так точно, что даже суровая графиня, узнав себя, не выдержала и фыркнула в веер. Но главное — он умел смешить именно её. Он замечал, когда она уставала от уроков, и находил способ отвлечь. Подмигивал из-за колонны, пока учитель бубнил про древнюю историю. Кидал в неё скомканными бумажками, когда она корпела над очередным переводом. Делал рожицы за спиной у короля, и Мэнди приходилось зажимать рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос. — Ты дурак, — говорила она. — Знаю, — соглашался он. — Но ты же улыбаешься. Значит, не зря старался. Он не нравился никому. Слуги шипели ему вслед, король хмурился, королева поджимала губы. Слишком дерзкий, слишком наглый, слишком близко к принцессе. Но Мэнди молчала, и они молчали. Пока что. Она не сразу поняла, что влюбляется. Сначала просто ждала его появлений. Потом ловила себя на том, что ищет глазами в толпе. Потом — что думает о нём ночью, когда все уроки закончены и можно наконец остаться одной. Он был как болезнь — прилипчивая, дурацкая, от которой тошнит и которую хочется снова. Дурак, просто дурак. Но её дурак. А потом случилось то, чего Мэнди не могла представить даже в страшном сне. Она так и не узнала, что именно он сделал. Кто-то шептал про оскорбление королевской чести, кто-то — про то, что его нашли там, где шутам быть не положено. Говорили, что он посмел поднять глаза на принцессу не как шут, а как мужчина. Что кто-то донёс. Что король пришёл в ярость. Мэнди узнала обо всём последней. Её держали в покоях, не выпускали, не говорили ни слова. А когда она вырвалась и добежала до внутреннего двора, было поздно. Честер стоял на эшафоте. Всё тот же, в своём дурацком колпаке с бубенцами, которые почему-то молчали в этот раз. Руки связаны за спиной, но на лице — улыбка. Та самая, от которой у Мэнди внутри всё переворачивалось. Он смотрел прямо на неё. — Честер, — выдохнула она, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он кивнул, будто услышал сквозь шум толпы. И улыбнулся ещё шире, одними уголками губ. Палач поднял топор. Мэнди зажмурилась. Она не видела, как он упал. Не слышала, как закричала толпа. Она стояла посреди двора, зажимая рот руками, и думала о том, что он единственный, кто не боялся её. Единственный, кто видел в ней не принцессу, а просто Мэнди. А потом её увели. В ту ночь она не плакала. Сидела у окна, смотрела на луну и вспоминала его улыбку. Ту, последнюю. Которая говорила: «Я знал, чем это кончится. И не жалею ни о чём».