Цветочек

Япония. Киото, район Арасияма ("Грозовая гора"). 1967 год. 1966 г., начало апреля. Сакура тогда цвела по-особому воздушно, окрашивая подножия гор и волнистую реку Кацуру нежно-розовыми бутонами. Ветви её тянулись к земле, корни брали силы из плодородной почвы, жизненную энергию. Дерево стояло махровыми соцветиями, легко держа хрупко держущиеся зефирные лепестки. Утром оно стояло смирно, совсем как рядовой солдат на строю, а ночью колыхалось удлинëнными листочками от внезапно налетевшего северного ветра. Пышные бутоны распускались раньше листьев. В период весны вишня лепестки свои роняла уже через неделю, могла продержаться до десяти дней, при сильных ветрах и неспокойной погоде не задерживалась дольше и пяти. Когда шёл снег или наступала жаркая июльская ночь, она была без розового оперения, с зелёными листочками в знойную погоду и блеклая в холода. Оттого ранимая, беззащитная. Могучее дерево держалось, как и девушка, что смотрела на неё из окна в тëмной тишине ночи. Вид одинокого дерева, казавшее одновременно далеко и близко, поднимало опалëнные от усталости веки, подрагивала звëздные ресницы. Тогда можно было наблюдать за ней внутри города. За пределами высоких крыш домов её макушки, хоть и крохотной её части. Сейчас она была далеко. Совсем. И Адель уже никогда не полюбуется ею, мечтая пройдясь по мосту Тогэцу: распустившимися бутонами, ангеловым цветением. *** — Ей бы только короче юбку одеть. — Ай, хороша, а какие изгибы. — Посмотри сынок, ну как она тебе? — Нынче танцовщицы только этим и зарабатывают. Противно. Мерзко. Пускай они заткнутся. Лишь бы не видеть их, не наткнуться на очередной незримый взгляд, покрытый похотью, людской злобой. Всё началось с друга. Единственного, которому она доверяла. В 14 лет, когда он коснулся её, захотев совокупиться. Адель до этого никогда так сильно не боялась. Теперь никому не может довериться, дать себя дотронуться. Раны разжились на ней, коля муравьиными иголками и ночными кошмарами. Уши уже давно покрылись алой краской, опаляясь внегласными эпитетами. Адель бы уйти, убежать куда подальше, утонуть в дороге жëстких камней, но она танцует. Ладони рук поднимает вверх, молча подставляя горящее от сплетен лицо к ослепляющему солнышку. Оно тотчас согревает её, усталое лико, пускай щëки пылают гуще. Зато девушка не видит их, этих ненавистных взглядов, собравшихся вдоль площади. Она постепенно, плавно опускает фаланги вниз в ритмичном танце под фон играющей у стороны флейты. Восточная и нежная мелодия, аккомпанирующая рукой подруги. Может, если бы не она, то давно забросила и ушла в тень, не прославившись как уличная танцовщица и полностью застряв в этой ненавистной ей "работе". Семья. Она была для них готова на всё, даже танцевать вкруг собравшейся публики. Иена. Нужно больше иен. Внизу, на серой шапке они лежали, маня двигаться дальше, не прекращать движения. Народу нравится, хоть и немногим. Чаще мужской половине города, старше её по возрасту. От этого было тошно. Её отпугивали чужие мужские плечи, их кривые зубы, спрятанные за тенью усмешки, их торчащие вверх штаны, выпирая нечто ужасное и страшное. Она старалась об этом не думать. Семье на данный момент итак нелегко, да ей тоже. Денег не хватает. На дом, еду, одежду. За прошлый месяц они ещё не расплатились, мать с отцом не успевают, за что тиранят. Хозяин обязался их выгнать, если они в этом полностью не выплатят долг. На девушке старая потрëпанная юбчонка чуть ниже колен, с клетчатым узором и бархатными оттенками. Танцевать на ней чуть тяжелее, но другой у неё нет, а штаны и лëгкие брюки народ не любит, не признаёт на девушках. За это и гроши не бросят в складчатый головной убор, где она собирала иены, а потом несла домой в надежде на погашение. Последние изгибы спины, и народ ахает. Музыка исполняемого инструмента прекращается, наступает угнетающее молчание. Адель ещё дрожит. Зенки смотрят на серую пыльную дорогу. Голова наклонена к земле, дабы не испытать новую порцию тревоги и отвращения. Монеты соприкасаются с лежавшими медными соседями. Девушка ждёт. Пока они уйдут, все до единого. А она стоит до последнего, не поднимая головы. Верная подруга окликает её, — бережно следя за отработанными иенами, — что ног лицезревших почти не осталось. Однако Адель не торопится, хоть держать голову под палящим солнцем становится тяжелее. Пускай смотрят, рано или поздно и они потопают, эти мерзкие и ненавистные твари. Она постоит ещё пару минут, потерпит, но не позволит лицезреть теням огромных туш коснуться наполненных слезиной глазниц. *** Новый день, снова та же рутина: ненавистная танцевальная жизнь на улице, хоть как-то пополняющая карман. Адель ненавидела себя, свою семью, избивающего её отца, его довольный оскал; психологически давящую на неё мать, которой было всё равно, кроме своей жизни. Травма осталась до сих пор. Хотелось навредить себе, причинить физическую боль, оглушающую моральную. Это было неправильно, совсем, но в другом она не видела выхода. Чувствовать себя грязной было более худо. Ей казалось, что вчерашние испепеляющие взгляды всё ещё на ней, и они никогда не сойдутся, хоть сколько три умывальной жëсткой мочалкой. Вся кожа была красная от неё, болезненно ныла, а сердце покрывалось адскими уколами, пронзающими душу. Сегодня опять ей идти. Она любила танцевать. Даже слишком, чтобы забросить. Чувство, когда Адель ощущала себя в движении, когда ноги двигались, а руки производили неописуемые волны, нельзя было описать словами. Это было похоже на полёт, на горизонт чистого неба, где открывался мир на любые свершения. Так она ощущала себя в танце. Слишком невинно и хрупко. Восточная гладь бурлила в ушах и сердце, даже без музыки она могла совершать все те движения, что кричали выскочить наизнанку. Но не для этой публики. Лишь для себя. Адель не могла запретить себе забросить, сказать "нет". Только не в этой жизни. Танцы — самое дорогое, что случилось в её жизни. Она собирала лëгкость по венам, выплëскивала боль, копившуюся годами. На отца и мать, решившие, что уличные танцы довольно приемлемо, на себя, не сумевшую отказать им, на внутреннюю натуру, что никак не хотела уходить из этой области. Надо было выходить. *** — Императрица, это императрица. — Это её дочь. Расступитесь. Руки перестали предаваться волне, покрываясь мелкой испариной. Сама власть пожаловала. Адель нервно подняла глаза, откуда исходил поторопный голос усыпанного бородавкими пожилого мужчины. Украшение на голове, богатый красотами пышный наряд и колье на груди подтверждали неверье. Дочь королевы. Прежде Адель видела её мать — на вид славная и добрая женщина, мирно правящая страной, но про дочку её удавалось слышать лишь мельком, редкими слухами, проносившимися от соседей. Поговаривали, что та носит парик, что скрывал короткую причёску. Она была... не такой, как себе Адель представляла. Возрастом похожая на неё, может, чуть старше. Черты лица слегка мужественные, претëмные волосы уложены в пучок на затылке, закреплëнные золотой заколкой. Настоящие ли они, она не знала. Взгляд зацепили глаза. Две карие радужки, смотрящие прямо на неё. Не гневно, без осуждения, когда другие замечают две непохожие друг на друга обручи линз. Спокойный и словно бы ласковый взгляд, говорящий не обращать на неё внимания и продолжать танцевать. И Адель снова предалась охоте полёта, фантазии, что выкидывало её тело, хоть и было тревожнее под чужим напором. Мастерски и механично, хоть и не училась нигде. Природа сама обделила талантом, наградив обаянием. *** — Цветочек, подойди ко мне. Услышанное заставило Адель встрепенуться и поднять глаза, прежде чем весь народ опустошился. Цепкий взгляд дочери императрицы был направлен прямо на неё. Как она её только что назвала? Цветочек? Никто и никогда прежде не называл её так. Из её уст это вышло... слишком нежно, невинно. Услышанное словно бы эхом повторилось в голове. Отбросить. Махнув головой, она сделала шаг. — Здесь не очень удобно говорить, пройдëмся к роще. "Зачем?" Она не говорила со скрытой насмешкой, запахом тревоги и страха, поэтому Адель поддалась, так ничего и не спросив. Мысли в голове путались. Терзание о том, что её везут куда-то в нехорошее место, сошло прочь. Эта девушка, дочь королевских кровей, словно не несла в себе угрозы; того, чего ей предстоит бояться. Не была похожа на ту, кто может причинить ей боль. Жестом указав подруге взять шапку со скромно отработанными чаевыми к матушке с батюшкой, она последовала за ускользающим цоканьем каблуков. *** Аромат в лесу Сагано был душист и свеж, бамбуковые склоны высоко тянулись к небу и шумно раскачивались на ветру, касаясь ветвями друг друга, создавая приятный шелест. Ночью бывало изрядно чудесней: зажигались мягкие огоньки, освещая тропу здешним, путникам и туристам. Адель довольно часто гуляла здесь с подругой, а иногда одна, размышляя о жизни и своём горьком будущем, не видя радости и ярких красок. Здесь не было скамейки, лишь тропинка, ведущая вперёд. — Нынче здесь очень красиво, — голос преемницы прозвучал чарующе, с лëгкой мечтательностью, — остановимся здесь. Она облокотилась об ограждение из листьев бамбука и сухих стеблей, направив взгляд на пешеходную дорожку под ногами. Поддавшись, Адель сошлась с зелёными деревьями, слегка соприкоснувшись о платье преемницы. — Извините, — она попыталась подвинуться чуть дальше, не мешать, но тёплая и на ощупь гладкая рука мягко остановила её за запястье. — Всё нормально, — карие радужки устремились в чужие, как бы говоря "я не против", — интересные у тебя глаза. Как тебя зовут? Адель опешила. Она даже не стала спрашивать насчёт линз, как бывает с остальными. На душе заискрили лëгкость и тепло. Назвать своё имя дочери императорской крови — опасно. Сегодня называешь, а завтра уже находят твой дом, приходят туда, находят и забирают навсегда. Без возможности возвращения. Могут даже затронуть твою семью и близких родственников. Страх снова прибежал к ней, радостно скалясь, будто никуда и не уходил. Лишь оставил на несколько минут, пока они молча шли до зелёных полей, укутанных дальними звуками. — Цветочек, я не пытаюсь напугать тебя. И вот. Она снова назвала её так. Лучше бы не называла. Отчего-то грудь ставала волноваться. Это незнакомое и словно бы приятное чувство, прежде не испытываемое ею. Так себя ощущают, когда обращаются к тебе... Слишком уж ласково? — Я лишь хочу сказать. Ты очень хорошо танцуешь. Даже слишком. Я... прежде не видала, чтобы человек так ощущал себя в танце, чувствовал. Ты где-то училась или сама? Сама? У тебя чудесно выходит. Я ищу людей для дворца. Танцовщиц. И я очень надеюсь, что ты согласишься. При дворе. До сознания наконец дошло, зачем та позвала её с собой. Придворная. Это слово готово было повториться в голове ещё тысячу раз. До того оно было приятно. Не уличная танцовщица, не эта грязь, высматриваемая тебя как добычу, проклятый кусок мяса. Настоящая, для почтенной публики. Та, которая будет танцевать плавную, нежную маю, и динамичную, быструю одори. — Меня зовут Адель. В переводе как "благочестивая". *** — Ты новенькая? — глумливый взгляд пышногрудой японки был направлен прямо на неё. Она была одета в тренировачный костюм для танцев, и явно была недовольна заявлением пополнения в их ряды уличной особы. Девушка не пыталась скрыть неприязни, что делали и её подруги, стоявшие неподалёку просторной комнаты. Адель не думала, что их окажется так много. Максимум двое-трое, но их оказалось семь. Семь друг на друга похожих, с узкими глазами и выражениями лиц, людей. Ей и здесь не будет места... — Так и есть, преемница выбрала меня, — проговорить слова ей удалось с трудом, хоть и прозвучало легко. Словно как какое-то оправдание, жалкое и ничтожное, никому не нужное и не интересное. В зале прозвучал заливистый смех, звонкий, режущий уши, заставивший встрепенуться. Голос девицы подхватили и другие. Было мерзко и неприятно. — Я что-то смешное сказала? Ей не сразу ответили. Оценили высокомерныи взглядом, пройдясь с ног до головы и обратно. Потом ещё раз, и ещё, пока не надоело. — Ты не истинная японка. Зачем нам относиться к тебе уважающе? Мы ненавидим людей из России. Императорская семья не в счёт. Нам за работу платят, а с тобой сколько месяцев мы должны мучаться? Ты, поди, и танцевать не умеешь. Верно я говорю, девоньки? Чисто взяли за смазливое личико. Хм, я поняла, ноги полизала принцессе и тебя взяли, да? Что? По спине прошёл жгучий холод. Внутри Адель словно что-то рухнуло. Не став терпеть едких высказываний в свой адрес, она торопливо вышла, получая нечленораздельные плевки словами. На душе скрежетали боль и обида, жгучая влага была готова собраться у ресниц, готовясь грозно вылиться. У порога её встретила знакомая макушка. К тому времени солнце готовилось опуститься на землю, покрыть одеялом Морфея сонную поляну. Принцесса стояла у лестницы, рассматривая опускающийся на город блекло-мрачный золотой закат. Казалось, даже небо отражалось с тем, что творилось тогда в душе у Адель. Нигде её не принимают. Слушать оскорбления в свой адрес она больше не выдержит, слишком устала. Не хотелось уходить. Тем более, когда стояла она. В нескольких шагах от неё, такая хорошая и светлая. Она не оправдала ожидания родителей, ожидание этой прелестной девушки, так тепло отнëсшуюся к ней. Изначально было ошибкой соглашаться. Больше она не будет ей мешать, поэтому тихо уйдёт. Вернётся к той уличной деятельности, чем зарабатывала. Роскошный замок был не для неё. Так подтвердили и танцовщицы. В это время преемница повернулась. Адель не успела уйти. — Подружилась со сверстни... Что случилось? Заметила. Адель плохо удалось скрыть, что творилось в душе, она просто не поспела. Но этот трепетный взгляд, затем взволнованный. Преемница всегда так смотрит на всех? — Не... Простите, принцесса, не-не для меня, — опустив веки на мраморный пол между ними. Словно бы не она всё это говорит, не та Адель, прежняя и смутно надеящаяся на хорошее. Не хотелось расставаться. Эта девушка напротив подарила ей чудо, но она не смогла её удержать, в хрупких руках оно поломалось, рухнув и разбившись на мелкие кусочки. — Цветочек, почему? Снова. Снова она назвала её цветком. Слëзы предательски полились, она не смогла их удержать. Горькие ручейки обожгли дрожащие от обиды и несправедливости щëки, и Адель робко опустила голову. Плакать в её семье считалось слабостью, и она снова увязла в ней. Не хотелось больше терпеть насмешек, но словно бы она могла ради одной, что стояла совсем рядом. Рядом. *** В глаза бросилась яркая броня под названием солнце. Адель сначала не поняла, где она находится, но проморгавшись стало понятно, что в комнате. Преемницы. Та стояла неподалёку у окна, держа маленькую вишнëво-белую чашку в руке, лицезрея картину за окном. На ней были чёрная футболка и недлинные штаны, небесно-белого оттенка. И волосы. Без парика... Ей шло. Адель даже удивилась. Это точно была она? Тогда зачем ходила с длинными чёрными? Скорее, родители повелевали, чтобы на людях так не выходила. Тяжесть проступила по венам. Её родители были не лучше. Эта домашняя одежда, сама девушка, дали впасть Адель в ступор, словно она наблюдала за чем-то неприступным. В голове пробежались последние обрывки: как чуть ли не падает в чужих руках, успевших её подхватить, как трясётся от слëз перед Её Высочеством, а та её мягко приглаживает за плечи, успокаивая, а потом отводит в свою комнату, где Адель навзрыд плачет, не стесняясь и жалуясь на жестокий мир. Жëсткий стыд в ту же минуту охватывает её, пока она сидит в чужой постели, дорогой, не предназначенной для ней. Её даже укрыли тёплым одеяльцем, сливочно-розового перламутра. От одеяла исходил приятный запах лаванды. Сама принцесса укрыла её, пока она, проплакавшись на её плече, нечаянно уснула. Почему-то в груди затрепетало, хоть и не должно было. Всё это великолепие не должно было касаться её грязных рук. В сторону Адель легонько поворачиваются, рука ставит недопитую чашку на подоконник. — Как спалось? Не слишком жëстко? Ей очень даже шло. Адель не сразу отвечает, слишком долго не отводя взгляда. Ловя ответный, смутившись, на кровать веки опускает. Вчерашнее давило, но что она могла сейчас сделать? — Простите меня. Я вчера слишком разошлась. Я поспешу удалиться и больше не доставлю вам хлопот. — Подожди, — видя убирающуюся Адель, она спешно подходит к кровати, садится и приглашает рядом. Кровать скрипит от чужого напора. Адель нервно кусает нижнюю губу, гадая, что же та может сказать ей. Может, отругает, а, может велит вернуться к команде японок, которую её на дух не переносят. — Очень жаль, что так получилось, — начинает она, и Адель колит сердце, — я про девиц, что так поступили с тобой. Я их уже отругала, они больше не будут. Можешь вернуться. Если... всё ещё желаешь. Она отругала их из-за неё? Адель не могла в это поверить. Никто и никогда ничего для неё не делал. Тёплое незнакомое чувство приятно расползлось по животу. Для какой-то уличной танцовщицы. Казалось, ком в горле застрял и не желал растечься вниз по глотке. — Я.., — она желала, но... словно что-то не пускало её. Слова матери с отцом: деньги. Казалось, она обманывает преемницу, пользуется добротой, хотя вовсе таковым и не было, — я страшусь. Вы так много делаете для меня. Мне кажется, я не достаю того уровня, чтобы вы так старались ради меня. С минуту стояла гробовая тишина. Даже птички, что беспрерывно до этого пели за окном, замолкли. Адель уже пожалела о сказанном, поднять глаза было стыдно. Стыдно и страшно. Она не хотела увидеть разочарование в чужих очах. — Цветочек, посмотри на меня. Как по инерции Адель повернула голову. Томный взгляд вовсе не глядел на неё злобно, гнева не прояснилось. — Ты отлично танцевала. Я сама видела. Если ты насчёт одежды — не беспокойся, тебе её выдадут, — она немного помолчала, поглядев в окно, и вернула взгляд назад, — Честно признаться, я тогда залюбовалась тобой. Станцуешь как-нибудь для меня? Кровь тут же прильнула к щекам. Дар речи прилип к нëбу. Адель не помнила, чтобы когда-нибудь так волновалась. Что же та с ней делает? — Хорошо, Ваше Величество. — Госпожа. Глаза Адель округлились, как две мандаринки. Это выражение для неё всегда казалось чем-то интимным, звучащим за пределами дружбы и товарищества, матово-постыдным. — Я пошутила, не бери в голову. Надеюсь, ты выступишь на фестивале фейерверков. *** После того, как императорская дочка отчитала придворных танцовщиц, их словно подменили. Они больше не отрызались на Адель, перестали смотреть косо, юрко смеяться, указывать пальцем и шептаться на ухо. Что же такого она им сказала, что они все так изменились. Наверное, пригрозила деньгами. До сих пор в голове стояло то "Нам за танцы прилично платят" от уст одной из танцовщиц. Спустя время они даже стали подмечать её. Их глаза изменились, когда она показала себя в танце. Спросили, где училась, откуда такое искусное мастерство. Даже извинились, поклонившись, как подобает культуре японского народа. Радости Адель не было предела. Тогда то она почувствовала себя на своём месте, её приняли. Навязчивые мысли, что где-то там недотягивает, перестали гнетать слишком уж сильно. Она на их уровне. Она тоже сможет стать прекрасной танцовщицей. Также, как и они. Но кое-что словно беспокоило её. Она больше не могла видеть преемницу. Её кофейных глаз, тёплого взгляда, согревающего душу, лëгкую походку. Адель не понимала, почему та в последнее время так часто стала посещать девчачьи мысли. Пока они репетировали, та гуляла по саду или разговаривала с королём и королевой. В голове невольно проскальзывал их последний разговор: "Станцуешь для меня?" Каждый раз, когда она вспоминала этот момент, голос, прозвучавший зазывно, с ноткой надежды, вдавал её в краску. И она целый день ходила и думала, иногда загоняя себя дольше обычного. *** Подходил день фестиваля. Народ готовился. Почти у каждого на лице можно было встретить радостную улыбку; лишь у тех, кто таскал вещи и декорации к празднику, можно было увидеть блики усталости. Адель ждала праздника как Белого дня. Дня, когда юноши дарили девушкам шоколад, купленный или сделанный своими руками, и признавались в любви. Хоть она и не получала в этот день ничего, но всегда предавалась той сказке и тому волшебству, когда можно было случайно встретить на улице влюблённую пару, и также радоваться и мечтать. Хоть и безнадёжно. На празднике было много девушек и парней в красивых роскошных юкатах. На Адель была бело-золотая юбка до колен, переливающаяся огнями, и верх, открывающий зону декольте и талию. Ей было не по себе. Танцевать в ней хоть и было удобно, для наглядности она даже покружилась, но чувство стеснения охватило её со всех сторон. — Адель, что такое? — обратилась одна из дев, видя её замешательство, — мы все в этом наряде. Мне он так понравился. Помните, в прошлый раз девоньки, какой у нас был несуразный костюм. — Ха-ха, да. Дальше Адель уже не слышала. Подняла голову к зеркалу и прищурилась. Наряд и вправду был хорош, но чувство ясного пожирания укольнуло. Вот она танцует на улице. Девушка не видит, но чувствует похотливых глаз. И оттого падает. Адель моргает. Перед ней зеркало, и отражающаяся в ней она сама, опечаленные зрачки. "Она больше не там"— яростно кричал разум, — хватит уже мучить итак беспрерывно ноющую грудь. *** Фестиваль стоял в самом разгаре. Начинал их черёд выступать. Адель боялась, словно если не станцует идеально, то расстреляют. Глупо. Их встретили аплодисментами. Адель была в числе, стоящих впереди. Выступающие уговорили её не танцевать сзади, ведь недоглядеть такой алмаз было равносильно стрельбе. Так они тогда выразились, смутив её, зато успешно. По бокам инструменталисты взялись за флейту. Прозвучала нежная восточная музыка. Только тогда Адель вспомнила про преемницу. Пришла ли она сегодня, как и обещала? Девушка нервно пробежалась глазами в надежде увидеть знакомое лицо. Музыка играла, она уже танцевала, но той самой макушки всë не было. Под рëбрами болезненно заныло. Она не пришла на праздник. *** Мир словно окрасился в чёрно-белый цвет, потеряв все краски. Даже восхищëнные возгласы и хлопания не подняли настроение. Ноги, как деревянные палочки, скрылись за кулисье с остальными. У танцовщиц были довольные лица. Они договорились пойти смотреть фейерверки в этих же нарядах. Так сильно он им понравился. Адель же хотелось разрыдаться. Снять ненавистный наряд и порвать в клочья, пройдясь ножницами по самым открытым углам. Но она этого не сделала. Послушно пошла за остальными. В голове было пусто. Принцесса обманула её. Столько дней Адель её не видела, грезила встретить хоть здесь, поговорить немного. Даже если не получится, чувствовать, что она рядом, что пришла и тоже радуется празднику с остальными. Похоже, это было нужно лишь ей самой. *** В воздухе пахло терияки и карамельными яблоками, ароматным рамэном, говядиной и сэндвичем с клубникой из сладкого теста. Кто-то кусал онигири, кто-то покупал маску, а кто-то ждал, пока наступит время запускания фейерверков. Адель ничего из этого уже не хотелось. То, что хотелось попробовать днём, уже не вызывало аппетиту. Хотелось пойти домой и лечь спать. Но мать с отцом на празднике, ждут фейерверка. У них только один ключ, и он у мамы, а она его ей точно не отдаст. Лишь после окончания. Близился поздний вечер. Ходя по тропинке и отделившись от сокомандниц, ноги, обутые с праздника в неудобную обувь на шпильках, привели к парку. Тому самому, где бамбуковые стебли, укутанный северным ветром воздух, и преемница. Преемница? Она действительно была здесь. Неподалёку, у входа, в блестящей фиолетовой юкате, с родной причëской. Совсем одна, глядя на одинокую старую луну, усыпанную блестящими звëздами. Подходить к ней Адель не решалась. Обида бурлила в крови, но она всё же сделала шаг. Не могла не подойти, когда столько дней не виделись. Девушка тихонько оказалась рядом. Только тогда преемница повернула голову в её сторону. Полоска лунного света мягко очертила бледные черты лица, блестящие глаза от влаги. Она тут же отвернулась. Плакала. Адель побледнела. Почему она плакала? Увидеть красные глаза на ней, оказалось, больно. Она тут же забыла кипящую обиду на неё. Ей шла радостная и нежная улыбка. Та, что всегда несла тепло и свет. Не эти грустные уста. — Принцесса, что случилось? — Адель боялась, что девушка совсем отвернëтся и уйдёт. Она видела, как ей плохо, но ничего не могла сделать без её соглашения, даже успокоить за плечо. Боялась, что возьмёт и отпихнет, — вы можете открыться мне... Как и я тогда вам. Тогда преемница повернулась к ней. В темноте засветили зрачки, замерцали радужки. — Будешь? — она протянула бутылку саке. Ладонь, что держала её, мелко подрагивала, — К сожалению, у меня нет кружек, чтобы налить. Адель потянулась за стекляшкой, кончиками пальцев дотронувшись чужих тëплых фаланг. Словно ток прошëлся по телу. Надо было заканчивать. Девушка спешно глотнула из горлышка зеленовато-лимонного напитка, чуть пролив на себя. Всё это время преемница смотрела на неё, и грудь заволновалась. — Адель, — голос её дрогнул, — меня выдают замуж. Коль. Что? Замуж? Девушка почувствовала, как разом побледнела; земля сошла с ног, а голова чуть не закружилась. Она же ослышалась? — Замуж? — вышло слишком жалобно. — Да, — прозвучало сквозь секунду. Трава рядом зашуршала. Холодный ветер прошёлся по голым плечам Адель, но она словно не ощутила его на коже. Глаза стали стеклянными. Услышанное не желало перевариться в разболевшейся голове. Они всего лишь как повелительница и подчинëнная, так почему Адель реагировала, словно она значила больше, чем просто Её Высочество. — Прости, что не пришла сегодня. Ты, наверное, ждала. Очень красивый наряд. Сердце предательски забилось. Ресницы растерянно заморгали, и Адель перехватила чужой взгляд. На этот раз она улыбалась, хоть слëзы и блестели в уголках глаз. — Как и твои глаза. Из-за её постоянного ношения линз никто и никогда не называл их красивыми. Эти слова, прозвучавшие как мелодия весеннего танца, как капель горлиц на ветру, прояснили многое. То, что Адель испытывала к ней и никак не могла понять, теперь могла назвать чувством. Чистым и бескорыстным. И оно было взаимным, не ронящим острыми клыками, ядовитыми шипами и раскалëнным железом. — Когда? — лишь спросила она, чувствуя как глаза наполняются влагой. Ответ последовал не сразу. — Уже завтра еду к нему знакомиться с его родителями. Если бы не ограждение из сухих стеблей, она бы упала. Адель была уверена. Уже завтра. Так скоро. — Знаешь, они не мои настоящие родители, — видя удивление на лице, — мать всегда била меня, не давала ничего, никакой любви и заботы. Старший брат презирает, лупит. В скором времени должен занять трон. От меня словно хотят избавиться, отправив к чужой семье. Я просто... хотела бы убежать. Мне не нужно всё это. Перед глазами Адель поплыло, а грудь кольнуло. Эта новость ошеломила её. Что они с ней сделали? — Мне жаль, — погрузившись пеленой безысходности, Адель не могла подобрать необходимых слов, и поэтому не сразу ощутила тёплых рук, коснувшихся оголëнных плеч. Касание отдало током бесконечных мурашек. Хотелось растаять прямо в них, выпустить наружу слëзы, держащиеся упорно в глазницах. — Ты совсем холодная. А мне даже укрыть тебя нечем. — Это неважно. Я... Госпожа, давайте убежим вместе. Я не хочу вас потерять, — Адель это сделала. Она смогла сказать. — Как ты назвала меня сейчас? — в интонации девушки проскользнули удивление и что-то ещё, смешанное с игривостью. — Не смейтесь, мне было трудно это вымолвить. Тем более, вы и сами называете меня Цветочек. — Я думала тебе нравится, — тёплые руки нежно пригладили за плечо, и Адель почувствовала снова те мурашки, что ощущала ранее. — Нравится, — она помедлила, — С вами моё сердце стучит очень быстро. Это нормально? — Нормально, — посмеялась она, и Адель показалась луна, что освещала поляну и их силуэты, ещё ярче, прелестней и красивей светящихся до этого, — моё тоже. И в подтверждение этого, преемница опустила её голову чуть ниже, на некоторый дюйм. Ритм её сердца колотился очень быстро, и Адель почувствовала, как кровь прильнула к щекам. То ли из-за алкоголя, то ли из-за неё. В следующую секунду мягкие руки подняли лицо за подбородок; Адель показалась себе маленькой, смотрящей снизу, но на этот раз это её не напугало. Она — не те голодные стаи собак, не те замыленные лбы дяденек, не угроза, несущая в себе опасность, не бывший друг. Последнее, что осветила луна, перед тем, как скрыться за хмурыми тучами и раскрасить небо разноцветными огоньками фейерверков, две слившиеся в поцелуе фигуры, объятые отчаянием и надеждой. *** В комнате было темно. Даже свечи, ранее задутые на ночь, были загашены пальцем руки дочери императрицы. — Я приду завтра, обязательно, доставлю лошадь, и мы убежим. Далеко-далеко. Нас не найдут. — Обещаешь на этот раз? — прозвучало слабо, но с крохотной верой. Такой, когда люди расстаются надолго, но всё равно встречаются. Пусть и не скоро. Преемница в ответ мягко прикоснулась губами тёмных шелковистых волос. — Можно я останусь с тобой? — чувствуя прикосновение заветных уст, тепло чужого тела, Адель, не желая отлипнуть, дрожала, боясь услышать отрицательную фразу. — Я передам служанке, чтобы она сегодня не сторожила у двери. *** Розоватый свет луны, отливаясь от штор окон, мягко освещал кончики пальцев, прикоснувшиеся друг к другу. Повернувшись лицами, девушки лежали, молча глядя на переплетëнные руки, иногда перебирая осторожно чужие, но ставшие родные. Одеяло, хоть тёплое, с махровыми зефирками, не дарило им тепла. Каждый был объят тревогой завтрашнего утра, дня, когда им придётся расстаться. Возможно, навсегда. — Как тебя зовут на самом деле? — спросила тихонько Адель, прерывая тишину. — Катя. Екатерина. Как хочешь, так и называй. Хоть свет луны на них падал редко, можно было заметить, как Адель улыбнулась уголками губ. — Катя. Та вопросительно посмотрела. — Просто хотела назвать тебя по имени, по-настоящему. Когда мы ещё.., — тут она замолкла, глаза словно почернели, хоть один, правый, и был тёмного оттенка. Принцесса придвинула её ближе, и Адель затерялась в чужих плечах, чувствуя, как ненавистные слëзы снова подступают растечься. — Я ещё никогда так... Не испытывала ничего подобного, — задыхалась она, ощущая тяжёлое дыхание над макушкой, — Мои слова всё время путаются, я постоянно думаю о тебе, и не переживу, если ты не вернёшься и мы никогда больше не увидимся. Просто сделай какую-нибудь глупость, чтобы он отказался от тебя. Хоть что-нибудь. Пожалуйста, прошу тебя. — Цветочек, — слегка дрожавшие руки обхватили за щëки и поднесли к лицу, — всё образумится. Мы сможем быть вместе. Звучала как далëкая мечта. Негромко всхлипнув, Адель опустила слегка влажные ресницы. — Кать, поцелуй меня. Казалось, громко бьющееся сердце было слышно не только обращëнной, но и цикадам, что громко трещали за окном. В следующую секунду последовал нежный, но требовательный поцелуй. Он был не похож на тот, что в беседке. Более влажный и чувственный. Адель даже не поняла, когда чужой язык успел протолкнуться чрез губы, глубже, исследуя нëбу. Эмоции захватили вверх. Воздуха становилось мало, из гортани вырвался сдавленный стон, и она оторвалась, тяжело дыша. Щëки пылали румянцем. В комнате не было жарко, но всё тело Адель горело огнём. — Хочу услышать тебя снова. От хриплого голоса за ухом, она тихонько затряслась, открывая вид на идеально белую шею. — Укутай поцелуями там тоже, — язык ломался. Чувство от скорого прощания приносило боль, и хотелось забыться. Забыться наконец хоть на сегодня, хоть на эту ночь, для её, молясь, чтобы она никогда не заканчивалась. Когда мягкие губы коснулись изгиба шеи, Адель подавила чувство хныка, рвавшуюся из груди. Катя просила её не сдерживаться, довериться ей, но она кусала внутреннюю губу, всё боясь чего-то. — Я стесняюсь своего голоса, — произнесла она расфокусированным взглядом, когда обеспокоенные зрачки взглянули на неё, — я много чего ненавижу в себе, и причиняю вред. Прости, что говорю об этом сейчас. — Цветочек, — после секундной паузы, она приобняла её за голые плечи. Адель всё так же была в том топике и той юбке, — У тебя прекрасный голос. Я ещё никогда не слышала ничего красивее. Но... зачем тебе ненавидеть себя? Ты же такая... Такая... Где ты причиняла себе боль? Как же мы похожи. Последнюю фразу она произнесла очень тихо, почти шëпотом, но Адель услышала. Потолок в ту минуту показался огромным. Катя уткнулась в подушку, словно не уследила, не оберегла. Адель поспешила её успокоить, уклонив от спального комплекта, чувствуя горячее дыхание у себя на коже. — Давай спасём друг друга вместе. Больше не было слов, лишь утопания, стыдливо выходящие из груди. Адель чувствовала себя в этом наряде куда уязвлëнней, но это была она, её любимая. Поцелуями опустившись ниже, она сначала медленно окутала цветением небольшую мягкую грудь. Лёгкие Адель вздымались, когда она касалась языком; ей оставалось кусать руку, гортанно стенаясь. Пригладив чужой животик, Катя с минуту смотрела на неё, как бы прося разрешения. Помутнëнными зрачками Адель кивнула. Чужой силуэт в тëмной комнате, где светила одна луна, дарил покой, трепещущую любовь. Девушка ахнула, когда Катя не спеша прошлась по бедру, зацеловав дюйм за дюймом. Ноги подкашивались, Адель не знала, за что ухватиться и прятала лицо в подушку. Она всегда думала, что "заниматься любовью и получать удовольствие" — это сказки, фантазии из уст людей. Но Катя подарила ей это, дала прочувствовать. Медленными касаниями внезапно из внутреннего сторона бедра она оказалась у промежности, и глаза её засияли бликами блуждающих огоньков. Спина Адель выгнулась, и звук из горла выскочел на октаву выше, чем до этого. Она покраснела, чувствуя на себе одобрительный нежный взгляд. От одного этого взгляда, влюблëнного и глубоко прочного, хотелось растаять, и она была бы непрочь затеряться где-то в космосе, скромно вычитанных ею из книжек. — Кончи для меня, — послышалось снизу. В глазах Адель всколыхнула искра, как бывает, когда искорки внутри желают вырваться, больше не удерживаясь. — Не глотай только, — содрогаясь всем телом, она поддалась, хватаясь руками за складки постели. *** — Всё нормально? Они находились в ванной, укутанной лепестками роз и эфемерными маслами, что распологалась в её комнате, прямо за дверью. Адель, облокотившись о чужое плечо, пыталась дышать размеренно, хоть ноги после случившегося мелко подрагивали. — Почему ты ушла? Я бы помогла тебе. Катя смолчала. Адель, получая в ответ тишину, спросила о том, зачем не послушалась её, на что ответ прозвучал быстро. — Потому что это ты. И мне всё нравится в тебе. Даже твой вкус. Адель покраснела. Казалось, уши залились алым румянцем. Тёплая вода приятно окутывала кожу. Чувствуя спиной мягкость чужой груди, горячее дыхание за ухом, она содрогнулась, смотря вперёд на белую стену с цветными узорами. — Тебе удобно? В ответ поцеловали за заднюю шею, покрыв бесконечными мурашками. После купания Катя дала ей чистое сухое полотенце вместе со светло-мятным халатом. Сама поглядела куда-то за плечо. — Я оставила дверь открытой. Уйдёшь, пока никто не проснулся, — она, очевидно, хотела сказать ещё, что-то очень важное и так и вырывающееся из груди, но только закрыла рот, опустив взгляд на пар, поднимающийся из ванны. Они обнялись, а Адель не могла произнести и слова, чувствуя, как глаза уже жжëт от выплаканных за день слëз. Она ушла, так и не сказав ничего, лишь тихонько прикрыв дверь. *** На следующий день она не пришла. На последующий тоже. Дни Адель протекали медленно, безрадостно, с чувством причинить себе вред. Каждый раз, когда она хотела заклеймить кожу шрамом, всплывало вдруг обеспокоенное лицо, полное нежности и ласки. Тогда становилось грустно. Ради неё она держалась. Девушка ждала её, как Хатико, считая дни, пролетевшие впустую, с безмерной тоской и глубокой печалью. Порой возникали нерадостные мысли, что она могла полюбить его. Он же принц, а она кто? Просто обычная танцовщица, которых полно по свету. Она тосковала, очень сильно. Катя приходила лишь по ночам, во сне, когда Адель извивалась ночью от кошмаров, и вдруг спасала она. Такая яркая и желанная. Душу исцеляли лишь танцы. Они дарили дыхание, пульс, биение сердца, желание жить и не ощупывать пальцами дна, скользя по линии солнца. Так она танцевала, а дни уходили... *** Киото, район Арасияма. 1967 год. Сакура, что видна из окна, совсем не такая. Здесь она более приземистая, сильная. Лепестки на ней держатся почти с неделю. В воздухе витает приятный аромат лëгких духов и ягодного шампуня, елочит ветер. Весна в этом году вышла хорошая, с солнечными пригревами. И одна из пригрев называлась... — Цветочек, чего так задумалась? Адель подскочила, услышав томный горячий голос прямо в ухо. Любимая только вернулась с покупками. На ней была обычная одежда, без золотых и серебряных штучек. Своя. Они жили в доме знакомой Адель, за шесть километров до их родного, но теперь уже чужого, уголка. Та, что помогла им, вышла замуж и жила у мужа; дом передала им. Здесь они нашли своё место, свой укромный домик. Пускай и не сразу, лишь через полгода, но нашли.