Бессмертие — не выход

В тесном тёмном помещении всё пропахло благовониями, всюду на стенах висели сушёные венки, сплетённые из веток каких-то растений, в которых разбирается только хозяин дома. Свечи — единственный источник света в этой непроглядной тьме — располагались лишь на тумбочке возле головы изнывавшего от лихорадки мальчика, лоб которого покрылся испариной. Огонь подсвечивал записи в старой книге, занимавшей почти всю деревянную поверхность. Над книгой, не обращая никакого внимания на извивающегося в агонии мальчика и его маму, стоящую чуть поодаль с дрожащими от волнения руками, что старательно прятала в складках своей старой, поношенной одежды, склонился молодой парень. С шеи его свисали разнообразные кулоны, сплетённые самостоятельно, глаза были прикрыты и едва подрагивали от напряжения, губы не прекращали что-то нашёптывать, не прерываясь даже на вдох. Исполосованные мелкими кровоточащими царапинами пальцы перебирали пряжу, то и дело натыкаясь на острые концы. Большой ворох ниток под его ногами были пропитаны его кровью, пока он тянул новые сантиметры из когда-то огромного мотка.     — Как он, Джисон? — на грани слышимости спросила молодая женщина, у которой, вопреки возрасту, залегли глубокие морщины вокруг глаз. Слёз она не жалела в последнее время. Пальцы её рук нервно мяли серый подол платья, а взгляд почти не сходил с бессознательного мальчика на кровати.     — Не знаю, миссис Дан, — прервавшись, ответил Джисон, устало опуская руки на свои колени и горбя спину, сидя на хлипком табурете. Всё это время он только и делал, что боролся с чертями за душу этого малыша. Он бросил взгляд на часы над кроватью, показывавшие без пятнадцати минут полночь и вздохнул, разгибаясь. — Вам пора, время опасное приближается. Оставьте его у меня на ночь, а утром заберёте. Живим или мёртвым — сказать пока не могу.     Жестокие, но правдивые слова отдалиссь эхом в собственной голове лекаря, но он вновь вернулся к своей работе, прикрыв глаза и начав перебирать жёсткую пряжу. Её он плёл самостоятельно из овечьей шерсти, которую состригал со своей единственной чёрной овечки Мины. Она ему служила верой и правдой уже 17 лет. Лекарь, несмотря на свой юношеский внешний вид, жил отнюдь не второй десяток лет. И даже не пятый.     Настойчивый стук в дверь прервал его, когда от всей пряжи осталось едва ли пятнадцать сантиметров. Он распахнул глаза и крупно вздрогнул, остановившись. Мальчик на кровати теперь дышал ровно, впервые за долгое время избавившись от вредителей и провалившись в глубокий сон. Мамы его нигде не видать, значит всё-таки ушла домой, доверившись лекарю. Прикрыв ребёнка простынёй, он смахнул испарину со лба и попытался встать, да ноги дрожали от усталости.     — Входи и помоги мне встать.     Как только он хрипло договорил предложение, сзади повеяло холодом, а на бока легли ледяные, даже сквозь одежду пробирающие до костей пальцы, аккуратно поддерживая. Сильные руки потянули наверх и прижали спиной к такой же ледяной груди, от которой исходил лёгкий холодный дымок, будто лёд с середины озера засунули в печь. Ноги всё ещё слабо держали, но державшие уже поперёк предплечья позволяли расслабиться, даря успокоение и уверенность даже в таком шатком положении.     — Зачем только стучишься, если дверь для тебя не препятствие, — шёпотом спросил в пустоту лекарь, чувствуя, как болят его связки.     — Нельзя так выматывать себя и истощать внутренние запасы, — проигнорировал его гость. — Так и до смерти недалеко.     Лекарь развернулся в чужих руках, чувствуя небольшой прилив сил и прямо посмотрел в чёрные, как сама бездна глаза. В них хотелось утонуть, раствориться, ощутить себя песчинкой в этом океане смерти. Черты лица его ночного гостя были остры, а кожа бледна как первый снег. Зато губы алели как маки в самый жаркий день, притягивая к себе внимание всех, кто был в округе.     — А ты позволишь? Позволишь мне пройти тот извилистый путь сквозь тьму до конца? Позволишь испытать все страхи и пороки? Позволишь ощутить все блага жизни прежде, чем отказаться от них навсегда, превратившись в безликую энергию и развеяться по всему миру, чтобы наконец ощутить бесконечность?     Гость молчал, разглядывая своими бездонными глазами осунувшееся лицо: уже не такие пухлые щёки, как раньше, тёмные круги под глазами, что казались в свете почти догоревшей свечи ещё больше, сухие бледные губы, едва выступившая щетина и взъерошенные волосы на голове.     — Никогда, Джисон, я никогда не заберу тебя с собой, — прошептала ему сама смерть, заглядывая внутрь через глаза. Он видел угасающую жизненную энергию лекаря, которая, вопреки всему всетилась ярче полуденного солнца и была ярче полевых цветов в августе. Она горела так сильно, что иногда страшно было обжечься.     — Ты не позволяешь мне умереть уже двести лет. Интересно, сколько ещё ты будешь питаться чертями, — усмехнулся Джисон и выбрался из кольца рук, получив достаточно холодной энергии, что просачивалась сквозь бледную кожу пальцев и чёрную одежду, чтобы нормально стоять.     Лекарь сделал шаг к кровати, на которой, не шевелясь и едва дыша, лежал мальчик. Джисон видел, как он родился — лично роды принимал, видел, как он кидался погремушкой, которую он подарил ему, едва исполнился год, видел, как таскал зелёные яблоки у бабушки Чон и как подкармливал уличных кошек мелкой рыбёшкой, что поймал в озере неподалёку вместе с другими мальчишками. Было больно видеть, как его изнутри сжирали черти, но он ничего не мог сделать, пока к нему не обратятся с просьбой напрямую. Миссис Дан привела его на исходе дня и жизни собственного сына. Едва кинув взгляд, Джисон понял, что ему своими силами ребёнка не спасти — его душой питались трое. А это было чересчур даже для взрослого человека. Тяжело вздохнув, он согласился поддерживать жизнь в нём до тринадцатого числа этого месяца, а после его судьба будет в руках смерти. Даже Джисон не мог распоряжаться умирающей душой. И всё же в его силах было стабилизировать состояние мальчика целых двенадцать дней, почти не отходя от него ни на шаг, отцепляя мерзких чертех, сажая их в банку и делясь с беззащитным ребёнком своей энергией.     — У него ещё есть шанс? — осипшим голосом спросил Джисон, смахивая отросшую чёлку с детского лба. — Этого малыша зовут Хиён. Он вырос на моих глазах. Ему всего двенадцать. Всю жизнь был хулиганом, а сейчас может бороться только сам с собой.     Гость в чёрном одеянии с головы до пят тоже сделал шаг к кровати, внимательно всматриваясь жизненную энергию мальчика. Он протянул руку к его груди и, чуть надавив кончиками бледных пальцев, прикрыл глаза на пару секунд. Свечу на тумбочке задуло окончательно, а все висевшие на стенах обереги и травы недовольно закачались. Смерть медленно убрала руку и недовольно покачала головой.     — Ты меня ставишь в неловкое положение.     — Прости, Минхо, но я не могу по-другому. Он мне как родной. Как и все в этой деревне. — Повисла недолгая пауза, а Джисон почувствовал в воздухе запах серы. — Ну так что? Он будет жить?     — Будет, но не своей судьбой, — тяжело выдохнул Минхо, усаживаясь на хлипкий табурет и едва заметным движением пальца вновь зажигает свечи.     — Жаль, конечно, но хотя бы так. — Джисон тоже присел, но на край кровати, всё ещё не сводя глаз с Хиёна. — Он сильно изменится?     — Нет, — он покачал головой, — просто забудет тот период, с которого к нему приклеился первый паразит и до этого дня. В остальном будет всё тем же хулиганом. Разве что предпочтения в еде сменит. Пусть судьба у него и будет чужая, но мысли и голова на плечах — прежняя, поэтому не жди сильных изменений.     — Так... что именно ты сделал? — Лекарь наконец оторвал взгляд от ребёнка и перевёл его на знакомое бледное лицо.     — Тебе не понравится, — уклончиво ответил Минхо, что был самой смертью и практически распоряжался судьбой. Не сказать, что его статус в эфемерном мире был высок, но его действия редко проверялись и ставились под сомнение. Последний раз его работу проверяли, когда Джисону ещё действительно было двадцать.     — И всё же я хочу знать.     Смерть скривилась, но ответ не заставила ждать:     — Его душа была почти полностью поглощена, поэтому мне пришлось обменять её с новой.     — Новой?     — Здесь неподалёку женщина родила восьмого ребёнка. Её организм не выдержал бы полноценных родов — младенец забрал у неё последние силы. Поэтому лекарю было дано указание спасать сначала ребёнка, а потом мать. — Минхо отвёл голову в сторону и замолчал.     — Ты обменял её душу на душу Хиёна? — нахмурился Джисон, силясь понять сказанное.     — Не совсем. Я обменял душу младенца на душу мальца, что повлияло и на судьбу.     — А мать?     — Роженница? — Лекарь кивнул. — Она жива, но без ребёнка. Он не исчез окончательно, просто умер в утробе и стал меньше, поэтому она и выжила.     Джисон молчал. Обмен жизнями он видел пару раз, но не обмен душами. Это ещё более жестоко, чем он мог себе представить. Дрожь прошла по телу то ли от ужаса, то ли от исходящего от смерти холода. Утонув в своих мыслях, он не сразу вспомнил про вытащеннных из Хиёна чертей. Только спустя время лекарь молча встал и прошёл к шкафу, чтобы отпереть скрипящую дверцу и достать с полки трёхлитровую банку с чёрным дымом внутри, закупоренную несколькими слоями заговорённой ткани.     — Держи, отнесёшь их обратно в преисподню.     — И долго ты меня будешь одаривать чертями? — усмехнулся Минхо, принимая очередную за столько лет банку от лекаря.     — Пока они не перестанут прилипать к людям, а люди просить помощи.     Смерть небрежно засунула себе за пазуху банку, которая тотчас же растворилась в каком-то пространстве. Джисон последний раз бросил взгляд на спокойно спящего Хиёна и прошёл на кухню. Минхо молча последовал за ним, задув свечи прежде, чем аккуратно прикрыть дверь рабочей комнаты. Остальной дом Джисона не был обвешан травами и оберегами, не пропах благовониями, а поэтому и дышалось гостю в нём намного легче. На стол, укрытый белоснежной скатертью с вышитыми красными узорами по краям опустились две чашки душистого чая с бергамотом. Следом из верхнего ящичка Джисон достал печенье, что так полюбилось Минхо и которое было сложно сделать и ещё сложнее достать. И всё же оно всегда было у него к тринадцатому дню месяца. К моменту прихода смерти.     — Что ты будешь делать дальше? У тебя много работы, а ты тут сидишь, — проворчал Джисон, хотя внутренне был рад приходу Минхо и боялся представить месяц, когда он не придёт.     — Управлюсь. У нас ещё час есть. — Минхо за обе щёки уплетал угощение, запивая чаем.     Джисон молча смотрел на него, пытаясь понять, в какой момент он свернул не туда. Хотя, судя по всем прожитым им годам, судьба его свернула на единственно правильную тропинку ещё двести лет назад. Треск свечей, что стояли на кухне везде — на столе, на подоконнике, на шкафах, даже около ведра с колодезной водой в самом углу, разбавлял приятную тишину, июньские сверчки пели свои лучшие песни, энергия восполнялась, и череда плохих мыслей отступала, оставляя лишь одну, выжженную на подкорке.     — Нам не положено дружить. Даже пересекаться. Наказание за проступок слишком жестоко, чтобы оставаться здесь так долго.     — Знаю, Джисон, я всё знаю.     Минхо с уставшим вздохом отложил печенье и поставил почти пустую чашку на блюдце, чтобы обеими руками обхватить знакомую до миллиметра за столько лет живую, тёплую, загоревшую ладонь. Чтобы погладить большими пальцами тыльную сторону, чтобы несильно сжать и поднести к губам. Чтобы приникнуть к запястью сначала губами, а после привычным движением прокусить нежную кожу зубами. Чтобы почувствовать свежую кровь на языке и впустить в вены леденящие душу годы жизни. Жизнь Минхо бесконечна тем, что он может забирать годы тех несчастных, что случайно оказались мертвы, не прожив свою судьбу полностью. Однако он не желал жить вечно в одиночестве, а Джисон в свои шестнадцать был слишком юн, чтобы не бояться смерти от лихорадки. Так они и заключили договор. Джисон больше не был человеком и жил до тех пор, пока Минхо не наскучат разговоры с ним. Пришлось найти занятие по душе и по новым внезапно открывшимся силам.     Поначалу Джисона пугало всё это. Он был обычным деревенским ребёнком, который стал видеть потустороннее и более того сам им являлся. Его внутренняя энергия усилилась и увеличилась так, что он чувствовал её тепло и иногда видел её разноцветные всполохи на периферии. Сейчас же его энергия была его самым надёжным товарищем и тем, что помогало ему выживать в этом жестоком мире. С помощью неё он помогал людям, пусть и пришлось долго собирать и изучать травы, учить заговоры и прочитать с сотню книг, большая часть из которых оказалась выдумкой.     — Джисон, — тихо позвал Минхо     — Что? — так же тихо ответил Джисон.     — Я не отпущу тебя даже под страхом растворения. Я соберусь из атомов заново, только чтобы вновь увидеть тебя.     — Я знаю, Минхо. Я знаю. — Джисон встал из-за стола и кинул взгляд на часы над дверью. — Тебе пора, скоро три часа ночи. Если тебя не будет на месте, сразу узнают, чем ты тут занимаешься.     — А чем я занимаюсь? — игриво спросила смерть, улыбаясь, и тоже встала из-за стола, чтобы притянуть к себе лишь для вида сопротивляющегося лекаря. — Чем я занимаюсь с тобой?     Холодный воздух вопреки всем законам опалил стремительно краснеющее ухо Джисона, заставляя Минхо издевательски хихикнуть, пока руки обаивали чужое тело и дразнили ледяными пальцами горячую кожу под лёгкой кофтой.     — Мы связаны уже две сотни лет, ты видишь меня каждый месяц. Неужели так и не привык ко мне? — Минхо зарылся носом в мягкие тёмные волосы, немного пропахшие травами.     — Привык. Головой, но не телом, — тихо буркнул Джисон, ярко ощущая на пояснице чужие пальцы, которые никогда не заходят дальше.     Его тело так и осталось шестнадцатилетним, сколько бы времени не прошло. Иногда, как сейчас, это немного мешало, однако никто ничего не мог с этим поделать. Ну или не хотел.     — Хотя бы поцелуешь на прощанье? — спросил лекарь, чувствуя, как Минхо начал отстраняться.     — Сначала выгоняешь, а потом просишь поцелуй? — усмехнулась смерть, но попытки убрать руки прекратила. — И что же мне с тобой делать?     — Целовать.     Огненные всполохи свечей опасно затрепетали, подхватываемые непонятно откуда взявшимся сквозняком. Их свет неравномерно играл на пунцовых щеках, контрастирующих с бледными, почти белыми ладонями, что их обхватывали, а губы, покрасневшие от покусываний, блестели от влаги. Минхо любит целоваться медленно, тягуче, так, что ноги подкашивались. У него было достаточно времени, чтобы убедиться, какие поцелуи и прикосновения нравятся Джисону, но он ни разу не перешёл границу дозволенного.     — Минхо, — неожиданно всхлипнул Джисон и приник к чужому плечу, давая своим переживаниям и слезам наконец выход.     — Что случилось, Джисон? Я что-то сделал не так? — непонимающе спросила смерть, а беспокойство просочилось в голос. Его ладони мягко накрыли спину, прижимая ближе к себе.     — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Джисон плакал и почти задыхался от страхов и переживаний, но продолжал говорить. — Не хочу, чтобы ты появлялся один раз в месяц на три часа, хочу, чтобы мы жили вместе. Всегда. Я больше не могу так. Это тяжело. Я увидел слишком много смертей тех, о ком заботился, пока сам ни на день не постарел. Старшие говорят — дар, а я отвечаю — проклятье. Пожалуйста, Минхо, давай наконец проживём смертную жизнь.     Минхо молчал. Он терпеливо гладил своими ладонями его спину и тихо переваривал всё, что на него лилось бесконечным потоком слов. До трёх часов ночи оставалось десять минут. А Джисон только всхлипывал и прижималсяя теснее.     Девять минут. Джисон больше не тараторил, а молча плакал.     Восемь минут. Минхо пытался собрать свои мысли воедино.     Семь минут. Минхо бережно собирал в уголках своей тёмной души оставшиеся чувства.     Шесть минут. Пять минут. Четыре. Три. Две. Одна.     — Обещай, что проживёшь со мной ещё сотню лет и тогда обещаю, я выполню любое твоё желание.     Джисон вскинул на него свои опухшие и покрасневшие от слёз глаза, наполненные непонимаением и наткнулся на мягкую и самую нежную улыбку, что дарила ему сама смерть.     — Обещаю, — беззвучно прошептал Джисон, и Минхо в ту же секунду растворился в его руках.     Напольные часы пробили три часа ночи. Минхо ушёл, оставив после себя тепло в груди и зимний холод снаружи. Неизвестно, сколько лекарь простоял в таком состоянии, но вскоре он медленно умылся тёплой водой, убрал со стола, отметив, что печенье было почти полностью съедено, и пошёл в свою спальню. Когда он лёг в мягкую, но пустую кровать, вновь захотелось плакать, но напольные часы напомнили, что осталось четыре часа до начала приёма клиентов. Поэтому он постарается поспать хотя бы три часа — до семи утра, чтобы успеть привести себя в порядок и проверить Хиёна.     Дни летели один за другим, поток людей позволял отвлечься от своих мыслей и эмоций, а также от чужих, брошенных на прощанье слов. Если Минхо собирался оставить его на целую сотню лет, то Джисон повесится и не оставит выбора, кроме как прийти и посмотреть ему в глаза. За целый месяц какие только мысли не блуждали в его голове. Отвлекал только Хиён, который стал чаще наведываться к лекарю на работу и помогал расставлять баночки с настойками и перебирать сушёные растения.     Забывшись, Джисон не понял, как наступило тринадцатое июля — середина лета. Заснув за перебиранием очередных растений, что притащил теперь уже его помощник из леса в огромной корзине, он сквозь сон ощутил прохладные пальцы на своей щеке. С трудом раскрыв глаза, лекарь наткнулся на ласковый взгляд бездонных глаз. Подскочив на скамейке, он широко распахнул глаза в неверии.     — Минхо? Я думал, ты ушёл.     — Ну да, три часа пробило, вот я и исчез. А ты что подумал? — в глазах напротив плясали смешинки. — Не оставлю же я тебя. Кто там плакался о том, что устал жить?     — Но ты... — Джисон бегло осмотрел всё того же Минхо и всё то же одеяние. — Ты же всё ещё жнец?     — А куда я денусь от своих обязанностей?     Лекарь всё ещё немного недоверчиво косился на смерть, пытаясь высмотреть какое-нибудь отличие. Минхо вздохнул и сам начал говорить уже более серьёзно.     — Мой контракт длится пятьсот лет. В течение этого времени я обязан собирать души умерших и регулировать в случае чего население. Что делать дальше — моё личное дело. — Он пожал плечами и отвёл взгляд. — Чаще всего жнецы берут отпуск на пару лет, а потом возвращаются. Но есть и те, кто захотели прожить годы, более не продлевая свою жизнь. То есть, конечно, больше, чем люди, но теперь так же старея и после умирая на совсем.     — Но ведь тогда ты не переродишься, — тихо возразил Джисон.     — Да, но мне этого и не надо, если в следующих жизнях не будет тебя. А ты, напомню, тоже растворишься в энергии этого мира.     — Какой же ты дурак, — спустя минуту прошептал лекарь и притянул к себе, зарываясь носом в чёрные одежды.     — И ты не меньше. — Он положил руку на чужую спину. — Кто ещё согласится подписать договор со смертью? Бессрочный.     — Заткнись.     Эта ночь была только для них. Свечи трещали тише обычного, сверчки вовсе замолкли, а тихие разговоры и вздохи между долгими поцелуями звонко отскакивали от стен, пока не тонули в обивке мягкого дивана или развешенных сушиться растениях. Как и две сотни до этого Минхо не делал ничего, выходящего за рамки поцелуя и мягких поглаживаний, единственное — оставил багровый засос на ключице, застав Джисона врасплох. Его громкий стон разнёсся по всему дому, когда чужие зубы прикусили тонкую нежную кожу.     Последние полчаса до трёх ночи они просто нежились в объятиях друг друга.     — Значит через сотню лет закончится твой контракт? — сквозь сон спросил Джисон, удобно устроившись на коленях Минхо и облокотившись на его плечо.     — Через девяносто семь лет, если быть точнее. И тогда я оставлю нам равное количество дней до смерти, — тихо, но уверенно проговорил жнец смерти. — Это всё ещё не будет обычной человеческой жизнью, но она уже станет конечной.     — И... сколько мы так проживём?     — Не меньше ста пятидесяти, если меня не подводят рассчёты. — Минхо уловил грустный вздох лекаря и поспешил оправдаться. — Но и не больше двухсот.     Джисон молча кивнул, подсчитывая в голове, что суммарно за одну хрупкую человеческую жизнь проживёт половину тысячелетия. Сколько же всего изменится за ещё три сотни лет. И сколько уже изменилось за две сотни. Думать страшно, поэтому он с тихим вздохом переползает с чужих колен на лавочку и отсчитывает секунды до разлуки.     Пятьдесят три... сорок две... двадцать семь... тринадцать... двенадцать... одиннадцать... десять... девять... восемь... семь... шесть... пять... Быстрый, страсный поцелуй настигнул его слишком внезапно. Никогда Минхо не проявлял эту сторону своих чувств, никогда не позволял её увидеть, а сейчас полностью отдался эмоциям.     Один...     Минхо исчез также внезапно, как и в прошлый раз, но теперь Джисон будет ждать. Ждать и знать, что в конце пути они умрут в один день и навсегда растворятся в этом мире.