Gospel Truths (Евангельские истины)

Всё началось с Его волос. С длинных темных прядей, завитки которых придавали лицу особенно трогательный вид. Они были как суровые беспощадные волны, как тихая гладь соленого океана. А может, всё началось с разрушения. Иисус был разрушительной силой в сочетании с нежностью и спокойной задумчивостью. Он был как разбитый калейдоскоп — бессмысленные осколки, складывающиеся в невнятную картину. Может, всё началось с Его кожи, мягкой и податливой, как древесина под свежими каплями дождя. А может, всё началось с Его запаха. Иисус был штормом, ветвями деревьев, нежными руками, сукном, завивающимися прядями. Бесконечно струящимися. Идеального оттенка. Иисус был изящным силуэтом, неровной бородой, страдальческим взглядом овечки на убой. Всё, что потребовалось, чтобы перечеркнуть идеальное существование Иисуса — это поцелуй. Они будут повторять об этом снова и снова, пока это не останется единственным, что Иуда помнит. — Иуда, целованием ли предаешь Сына Человеческого? Да, ответил бы Иуда, и он бы повторял это вечно, не раскаиваясь. Он бы повторял это тому нежному мужчине с длинными волосами, которого подвел под эшафот. Да, да, да.

…

Тайная вечеря далась ему нелегко по большей части из-за осознания, что она станет для Него последней. Тишина сопровождала их, когда ученики только прибыли, сопровождала и пока все рассаживались, не сводя глаз со своего учителя. Тревога осела в воздухе — они больше не знали, кому могут доверять. Иуда их не винил — он бы и сам себе не доверял. Иуда нервно перебирал пальцами под столом. Он вспомнил, как однажды Иисус заметил его беспокойный жест, когда они стояли бок о бок на пастбище, смотря на заходящее за горизонт слепящее солнце и вдыхая запах сладких фруктов. Безмятежность Иисуса с того дня никуда не пропала. В первый раз, когда Иисус это заметил, Он взял Иудины руки в свои. Огладил их, нежно прослеживая проступающие вены мизинцем. Иисус прижал его руки к себе, а Иуда стыдливо ластился к теплу Его кожи — сбивчивое дыхание, широко раскрытые глаза. — Ты напуган, — с улыбкой заметил Он. — Да. — Не стоит, — сказал Иисус, благоговейно покрывая поцелуями костяшки его пальцев. — Нет ничего прекраснее этого. Иуда рассмеялся и закатил глаза, делая вид, что не покраснел до кончиков ушей, будто девушка на первом свидании. — Чудак. — Мне прекратить? Иуда проследил за Его выражением лица и тут же прикрыл глаза. — Нет. Прошло три года, а нежный взгляд Иисуса так и не покинул его. Он следил за каждым Иудиным движением со спокойной задумчивостью. Другие не замечали, что Его взгляд никогда не был прикован ни к кому другому. Иуда хотел рвать и метать, разбить свой дурацкий бокал, опуститься на колени и кричать, кричать, кричать, хотел умолять, пока не охрипнет. Перестань. Не смотри на меня так. Не улыбайся мне и не говори, что прощаешь, даже до того, как я успел что-то натворить. Не говори мне, что знаешь обо всем. Я понимаю, что это так. Ты же сам и попросил об этом. Иуда разрывался между горем, стыдом и ощущением кислой горечи на языке. Однажды Иисус сказал, что Иуда нежный. Мягкий лунный свет обрамлял Его силуэт, пальцы очерчивали линию челюсти. Тогда Он впервые поцеловал Иуду, Его губы прижались к скуле, а Иуде хотелось застыть вот так, в этом моменте, навсегда. Кожа к коже. Заточенный кинжал в камне. Зубы, впившиеся в сладкий плод персика. Жажда, утоляемая крепким вином и шепот Иисуса: нежный, нежный, нежный. — Хочешь сказать, во мне нет мужественности? — где-то между поцелуями и вздохами прошептал Иуда. — Нет, — ответил Он, и руки Его потерялись в Иудиных волосах. — Ты просто такой… человечный. — Конечно, я человек. — Я не это имею в виду. Иуда прижался носом к Его щеке, уху, шее. Прислушался к пульсу и учащенному дыханию. — Говоришь так, будто человечность тебе чужда. Иисус заглушил его поцелуем. Прикрыв глаза, Иуда понял, что горячее дыхание, спутанные длинные волосы и стук Его сердца всегда были единственным, что имело значение. Когда он открыл глаза, то снова оказался на вечере. Взгляд Иисуса так и не покинул его.

…

Напряжение спало, когда Он преломил для них хлеб. Для человека, знавшего, что ему суждено умереть, Он был на удивление весел. Глаза сияли, голос был полон радости, а смех то и дело срывался с губ. Он по-детски склонил голову и с улыбкой сказал: — Приимите, ядите, это Тело Мое за вас предаваемое. Иуда так сильно сжал кулаки, что на его ладонях остались следы-полумесяцы. Хотелось рыдать. Когда ученики принялись за хлеб, Иуду пронзило судорогой. Их зубы впивались в Его плоть. Они глотали Его кости. И от Иуды они ожидали того же. Он впился пальцами в хлеб, представляя, что это нежная спина Иисуса. Представляя, как поцелуями осыпает Его шею и плечи и как Он смеялся бы от щекотавшего кожу дыхания. Представляя, как они становятся одним целым. Представляя Его мягкие касания и не понимая, как будет жить без Него. — Примите Кровь Мою, за вас изливаемую. Ученики взяли бокалы. С каждым их глотком Иуда чувствовал как умирает. Зубы окрасились красным. Вино было сладким и липким, горло сжималось, рассудок мутнел, а в голове крутилось только выплюнь, выплюнь, выплюнь. — Говорю вам истину: один из вас предаст Меня, — улыбаясь, сказал Иисус, будто это его веселило. Он не смотрел на Иуду. Не проронив ни слова, Иуда ударил бокалом об стол. Потом Он налил воды в таз и начал мыть ученикам ноги, вытирая их полотном, которым был опоясан. Как смиренный слуга, прислуживающий своим господам. В глазах апостолов застыло непонимание. В Иудиных — благоговение. Жестом Он подозвал Иуду к себе. Тихо сев, прикрыв глаза и почувствовав плавное скольжение мягких ладоней Иисуса по лодыжке, Иуда впервые за весь вечер ощутил спокойствие. Он томно смотрел на Него, будто находящегося в полусне. Теперь, когда конец был так близок, мир казался нереальным. Время застыло, когда Иисус преклонился перед ним, даруя свою любовь и преданность, как подношение. Вечность была запечатана в предстоящем поцелуе Иуды, в том, как он передавал Ему в руки свою жизнь. Иуда тяжело вздохнул, отводя взгляд. — Вот, твои ноги чисты, — прошептал Он. — Спасибо, — ответил Иуда с нежным смешком.

…

Об этом не говорится ни в одном Евангелии, но Иуда остался после того, как остальные ученики ушли. Время поджимало. Иисус подошел к нему сзади, обнимая и прижимая к себе, и Иуда почувствовал, как его сердце разбивается на тысячу маленьких осколков. — Я люблю тебя, — прошептал Иисус ему в волосы, целуя и выдыхая в шею. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Выдержав молчание, Иуда резко развернулся к Нему лицом. — Почему? — Иуда уткнулся Ему в плечо. — Почему ты заставляешь меня пойти на это? — Иуда… — Мне плевать на свою репутацию. Мне плевать, если весь мир возненавидит меня, — слезы по его щекам текли безостановочно. — Единственное, что меня волнует, так это то, что Ты попросил меня Тебя убить. Он чувствовал, что задыхается, плечи сотрясались в рыданиях, а от беспомощности хотелось умереть. На его глазах разрушился мир, поднялся потоп, небеса разверзлись, и он надеялся, что разгневанная толпа разорвет его на куски в тот же миг, когда сердце Иисуса перестанет биться. Толпа будет скрежетать его костями, и даже тогда боль будет меньше, чем сейчас. Око за око. Око за око. Око за око. — Ты не убиваешь меня, Иуда. Он оттолкнул Иисуса и спрятал лицо в ладонях. — Думаешь, я смогу вынести это? Думаешь, я смогу смотреть, как они забирают Тебя у меня? Расправа над тобой будет жестока, Иисус. — Я знаю. — Хочешь, чтобы я смотрел, как они тебя убивают? — Я тебя об этом не прошу, — руки нежно гладили Иудины плечи. Иуда вгляделся в Его глаза. Человечный. Такой невыносимо человечный. — Я тебя не оставлю. — Иуда, — прошептал Он, — пожалуйста… — Что, если я тебя никогда не прощу? — Я не буду тебя винить. Тогда Иуда взял лицо Иисуса в свои руки, нежный как никогда. Пропустив пальцы сквозь длинные прекрасные волосы, он молча смотрел, пораженный Его простотой. — Ты всего лишь человек, Иисус. Бедный, несчастный человек. Он прижался к нему сильнее. Стоя там, в своих простых одеждах, несчастный и растрепанный, Иисус выглядел не как мессия, за которым шли тысячи, а как простой человек, слишком молодой, чтобы умирать. Иуда поцеловал его, словно у них в запасе было всё время мира. Иисус ответил ему, но на этот этот раз поцелуй ощущался не как прощение. На этот раз это было «прости».

…

— Иуда, целованием ли предаешь Сына Человеческого? Иногда он задумывается, можно ли это вообще назвать предательством. Он опознал Иисуса перед солдатами, мягко схватив за плечи и поцеловав с той же нежностью, что и всегда, пока злые, жадные взгляды скользили по Нему. Когда он отстранился, Иисус улыбнулся ему. В Евангелиях об этом не сказано, возможно, никто этого просто не заметил. Иисус улыбнулся, и глаза его были полны слез и любви. Иуда наблюдал за первосвященниками, старейшинами и солдатами, за их тяжелыми мечами и дубинами, за тем, как их гневные руки схватили Иисуса, навсегда забирая. Раздавались крики и вопли, и не было им ни конца ни края — эта какофония будет эхом звучать в его голове до самой смерти. Иуда молчал. А Иисус улыбался. Я люблю тебя, — единственное, что прорывалось сквозь звон ушах. Я люблю тебя, я люблю тебя. И предательство стало определением слова любовь. Их гневные руки забрали Его, мужчину, который был штормом, ветвями деревьев, нежными руками, сукном, завивающимися прядями. И если его когда-то спросят, предал ли он — любил ли он — целованием Сына Человеческого, он ответит да. Да, да, да.