Спящие крылья

The voice of emptiness: Вечер медленно опускался на приграничный город, растекаясь по крышам густым янтарным светом, и закатное солнце, красное и тяжёлое, словно расплавленный металл, окрашивало улицы в тёплые оттенки меди и мёда, люди спешили завершить дела, торговцы торговали за лавками, из окон лился мягкий свет, и всё вокруг дышало спокойствием, тем редким спокойствием, что бывает перед ночью. Среди этой золотистой теплоты двигалась фигура, чуждая ей, человек в чёрном, плащ его спадал тяжёлыми складками до самой мостовой, капюшон скрывал лицо так глубоко, что невозможно было различить ни черт, ни выражения, лишь тень под тканью и едва уловимый горяший блеск глаз, и потому прохожие, встречаясь с ним взглядами, на мгновение замирали, будто ощутив костер средь зимнего леса, но тут же отворачивались, ведь мало ли кто странствует по приграничным дорогам, мало ли какие судьбы скрываются под чёрной тканью Он шёл быстро, не не собранно, будто знал, что он может не успеть, и когда перед ним возникла вывеска старого бара с потемневшими буквами и облупившейся краской, он без колебаний толкнул дверь, и звон колокольчика, висевшего над косяком, растворился в гуле голосов и музыки. Внутри было тепло, почти душно, запах пряностей, жареного мяса и сладковатого вина смешивался с дымом свечей, люди сидели за длинными столами, смеялись, спорили, кто-то пел хриплым голосом, кто-то стучал кружкой о столешницу, требуя добавки, и всё пространство было наполнено шумом живой, пьяной радости, той самой, что кажется непобедимой, пока не вмешается судьба Человек в чёрном не стал привлекать внимания, он не возвышался и не искал взгляда, напротив, он будто растворился в толпе, став лишь ещё одной тенью среди множества других, и только самые внимательные могли бы заметить, как постепенно разговоры в его стороне чуть стихали, как некоторые плечи невольно напрягались. И тогда взгляд переносится к дальнему столу, к самому центру веселья, где сидел Де-гранд, рыцарь с широкой грудью и усталым лицом, на спинке его стула висел шлем, блестящий в свете свечей, рядом, прислонённый к столу, покоился меч, длинный и хорошо ухоженный, доспехи его были надеты, хоть и не полностью, будто он не решался полностью снять их даже ради отдыха, перед ним стояла кружка наполненная золотистым вином из одуванчиков, прозрачного и тёплого, как летний луг, и он пил уже не первую кружку, смеясь громче остальных, шутя, хлопая товарищей по плечу — И вот он мне тогда такое выдаёт, — размахивал кружкой, будто сам удивлён, что держит её, — мол, гиппогрифы, дескать, не опасны, если вести себя правильно… Ха! Правильно! А я ему тогда и сказал: да гиппогриф —это всё равно что просить орла не клюнуть тебя в лицо. Без разницы, кто ты, старый или молодой, с ними шутки плохи… Рыцари вокруг гоготали, кто-то поднимал кружку, кто-то спорил, но внимательный глаз заметил бы лёгкую тяжесть в смехе Де-Гранта, ту едва различимую усталость, которая появляется у тех, кто слишком часто возвращается с поля боя и слишком редко — домой. Он отпил ещё одуванчикового вина, сладкого и чуть терпкого, и на мгновение задержал взгляд на золотистой жидкости, словно в её прозрачности видел что-то большее, чем просто напиток, но тут свет от свечи заслонила тень. Она упала на стол внезапно, длинная и неподвижная, и смех стих так же быстро, как бывает, когда дверь в храме распахивается во время службы, друзья-рыцари переглянулись, кто-то кашлянул, кто-то поспешно выпрямился, и тяжёлый мешочек с глухим звоном упал на стол перед Де-грандом. Монеты внутри звякнули. Де-гранд медленно поднял глаза, и его улыбка исчезла, уступив место вниманию, перед ним стояла фигура в чёрном, лица не было видно, руки были облакочены на стол. Мгновение длилось чуть дольше обычного, затем рыцарь тяжело вздохнул, словно уже понял, что этот вечер перестаёт быть просто вечером. Он взял мешочек, почувствовал вес золота, затем поднялся, надел шлем, металл мягко звякнул, когда он опустился на голову, рука привычно легла на рукоять меча. — Господа, — произнёс он спокойно, без бравады, без уличной развязности, — прошу меня извинить, появились очень важные дела. Он не сказал, что вернётся, не дал обещаний, лишь коротко кивнул, и, всё ещё немного недовольно бурча под нос о том, что судьба всегда выбирает самое неподходящее время, пошёл вслед за тенью, что уже направлялась к задней комнате, и золотистый свет одуванчикового вина остался на столе, отражая пламя свечей, словно маленькое солнце, которое только что закатилось.