Поедая тебя

Он пришел в себя от запаха. Металлического, сладкого, тошнотворно-густого. И от боли. Боль была не просто везде, она имела центр, пульсирующий ад где-то в районе левой ноги. Хината Хаджиме попытался сесть и тут же рухнул обратно на холодный, липкий пол, когда сознание пронзила новая ослепительная вспышка агонии. — О, очнулся? — Голос раздался откуда-то справа, приглушенный, будто его обладатель был занят чем-то важным. — Ты уж прости, что без наркоза. Но мне казалось, это было бы… неправильно, понимаешь? Ты должен был это почувствовать. Хотя бы начало. Хаджиме с трудом повернул голову. В тусклом свете единственной лампочки, свисающей с потолка какого-то подвала, он увидел его. Сода Казуичи. Розовые волосы, когда-то, наверное, уложенные в забавную прическу, сейчас свисали грязными патлами. Его фирменные очки-маска висели на шее, а на футболке, прямо поверх вычурного рисунка, расплывалось огромное темное пятно. В руках Сода держал длинный, узкий нож и кусок… чего-то. Хаджиме перевел взгляд на свою левую ногу. Точнее, на то, что от нее осталось. Чуть ниже колена была тугая, пропитанная кровью тряпка, а дальше — ничего. Пустота и темная лужа, которая становилась все больше. — Ч-что… — голос Хаджиме был сиплым, чужим. — Сода… зачем? — Зачем? — Сода улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли безумия, скорее искреннее недоумение от глупого вопроса. — Хаджиме, ну как ты не поймешь? Ты — особенный. Я так долго за тобой наблюдал. Ты всегда был таким… правильным. Сильным. Цельным. А я? Я просто Сода, механик, который вечно все ломает. Но теперь… Теперь часть тебя станет частью меня. Он поднес кусок плоти к своим губам и откусил. Хаджиме зажмурился, по телу прошла судорога отторжения. Он услышал мерзкий звук жевания, а затем шаги. — Открой рот, — приказал Сода, нависая над ним. В одной руке он все еще держал нож, в другой — окровавленный кусок. — Ты тоже должен попробовать. Это наш первый общий ужин. Заткнись и жуй. Сода грубо засунул мясо в рот Хаджиме. Вкус был… неописуемым. Медь, сырость и что-то ужасно знакомое. Вкус собственной плоти. Хаджиме вырвало прямо на забрызганный кровью пол, его тело сотрясала дрожь. Сода лишь вздохнул. — Ну вот, испортил момент. Ничего, привыкнешь. У нас впереди много времени. Первая неделя была адом. Физическим и психологическим. Сода оказался не просто похитителем, он был тюремщиком с противоестественной тягой к своей жертве. Он менял повязки на культе с пугающей нежностью, каждый раз приговаривая, как быстро заживает "их общая часть". Он кормил Хаджиме, заставляя есть ту же самую пищу, которую готовил для себя — жесткое, безвкусное мясо, происхождение которого Хаджиме предпочитал не угадывать. Он говорил. Говорил без умолку. О своих механизмах, о том, какой Хаджиме красивый, даже когда злится, о том, как они теперь связаны навечно. Хаджиме молчал, смотрел в стену и ждал смерти. Но смерть не приходила. А Сода… Сода не бил. Не насиловал. Он был чудовищно, извращенно заботлив. Он принес ему книги, чтобы тот не скучал, и старый плеер с музыкой. Когда у Хаджиме поднялась температура от заражения, Сода, ругаясь, как сапожник, вкалывал ему антибиотики, найденные неизвестно где, и сидел рядом, вытирая холодный пот с его лба. — Ты не должен умереть, — шептал он тогда, и в его голосе слышалась неподдельная паника. — Ты мой. Ты нужен мне. И Хаджиме, в бреду, впервые ухватился не за холодную стену, а за его горячую руку. Вторая неделя принесла странное, болезненное спокойствие. Организм привык к боли, культя зажила. Хаджиме перестал вздрагивать при звуке шагов Соды. Он даже начал замечать детали: что Сода всегда оставляет для него лучший кусок (каким бы чудовищным это ни было), что его руки пахнут машинным маслом, а не кровью, когда он меняет ему повязки. — Почему я? — спросил он однажды, когда Сода сидел рядом и чинил сломанные часы. Голос Хаджиме все еще был хриплым, но в нем исчезла прежняя ненависть. Сода поднял на него глаза, блестящие за стеклами очков. — Я же говорил. Ты идеальный. Ты всегда был тем, кем я хотел стать. А теперь ты часть меня. Мы — одно целое. Разве это не прекрасно? В его словах была логика. Безумная, чудовищная, но логика. В этом подвале, где старые законы мира больше не действовали, слова Соды начинали обретать смысл. Они были здесь только вдвоем. Похититель и жертва, связанные плотью и кровью. К концу третьей недели Хаджиме поймал себя на том, что ждет его прихода. Когда Сода спускался по лестнице с подносом, в груди что-то странно екало. Он ловил себя на том, что рассматривает его лицо, уже не видя в нем монстра. Сода был просто… одиноким. Таким же одиноким, каким сейчас был он сам. — Как прошел день? — спросил Хаджиме, когда Сода поставил еду рядом с его лежанкой. Обычный, мирный вопрос, от которого у самого Хаджиме все перевернулось внутри. Сода замер, удивленно посмотрев на него. А затем его лицо расплылось в такой счастливой, почти детской улыбке, что у Хаджиме сжалось сердце. — Ты спросил! — выдохнул Сода, садясь рядом. — Слушай, я сегодня пытался починить старый генератор, такая, блин, морока… Хаджиме слушал его болтовню, кивал в нужных местах и даже позволил себе улыбнуться, когда Сода, рассказывая об ударе током, смешно взлохматил себе волосы. Стокгольмский синдром был не просто диагнозом, это была стена, рухнувшая под напором абсолютного одиночества и извращенной заботы. В ту ночь он проснулся от того, что Сода, свернувшись калачиком, спал рядом с ним на узкой лежанке, положив голову ему на плечо. Во сне его лицо было безмятежным, почти невинным. Хаджиме смотрел на него, чувствуя, как в груди зарождается что-то новое, запретное и пугающее. Не ненависть. Не страх. Нечто, слишком похожее на… нежность. — Что ты со мной сделал, Казуичи? — прошептал он в тишину подвала, глядя на спящего похитителя. Ответа не было, только ровное дыхание у его плеча и тупая, уже привычная боль в том месте, где когда-то была его нога. Часть его действительно стала частью Соды. Но теперь Хаджиме с ужасом понимал, что и Сода стал неотъемлемой частью его самого. И это было только начало.