Цена компромисса

      Они влетели в спальню, с жадностью целуясь и трогая друг друга самым беззастенчивым образом. Одна его рука мяла грудь Евы сквозь расстёгнутую кофточку, другая проникла и активно двигалась под юбкой. Она же обвила его шею, боясь потерять равновесие, и при этом поглаживала недвусмысленно выделявшийся на брюках бугор.       Порой она хихикала сквозь поцелуи — свидетельство в высшей степени хорошего настроения и готовности к сексу, на что Адольф отвечал глухим рычанием, выражая готовность не меньшую, звериную. Девушка и волк наконец-то вместе.       Он толкнул её на большую застеленную кремовым шёлком кровать — их любовное гнездышко, опустевшее без него на долгих две недели и всё это время раздражавшее Еву своей величиной. Ложась в одиночестве в такую постель, чувствуешь себя ещё более одинокой.       Но это в прошлом. Поспешность и некоторая грубость, с которой Адольф всегда брал её после разлуки, снова заставляла кровать казаться тесной для них двоих — впрочем, как и любую другую мебель, пол или поверхность стола. Если они не успевали добраться до спальни.       И вот, млея под хаотичными ласками и параллельно сражаясь с бесчисленными пуговицами его кителя и пряжкой ремня, Ева упустила момент, когда сама оказалась раздета донага. За исключением бюстгальтера. Тот сползёт с неё уже в процессе либо будет безнадёжно погрызен в лучших традициях Блонди. Впрочем, чего ждать от собаки, если у неё такой невоспитанный хозяин?       — Что это?       До Евы не сразу дошло, что вопрос обращён к ней. Но поскольку кроме них в комнате не было никого и Адольф вдруг остановился, она приоткрыла глаза, желая убедиться, что ей не послышалось. И тотчас натолкнулась на его холодный и острый, как лезвие, взгляд.       — Это я, — робко улыбнулась она, не зная, что ещё сказать; не понимая толком, что он имел в виду, но очень хорошо ощущая угрозу для себя — и в его облике, и в самой ситуации.       — Вижу, что ты. Я спрашиваю, что это? — Кивнул Адольф куда-то вниз, удерживая её колени раздвинутыми. В лучшем случае как врач, но уже не как любовник.       Еву будто окатили ледяной водой.       — Моя новая... причёска.       Она приподнялась на локтях и вслед за Адольфом посмотрела на свой гладковыбритый лобок, розовые, блестящие от возбуждения складки — также без следов растительности, гадая, что его так обескуражило.       — Причёска, — угрюмо повторил он, скрестив руки на груди. Ни дать ни взять профессор перед тетрадью двоечника. — Ни единого волоска.       Это могло прозвучать как комплимент — Ева действительно постаралась на славу, всё утро проведя в душе в самых нелепых позах: благо гибкость позволяла.       Но тон и выражение лица Адольфа говорили об обратном. Она не только зря потратила время, но изуродовала себя. И неизвестно зачем всё ещё пыталась оправдаться:       — Вообще-то это был сюрприз к твоему возвращению. Помнишь, мы говорили по телефону...       — Сюрприз удался, — прервал он, с раздражением передёрнув плечами.       Продолжать делать хорошую мину не представлялось возможным.       Но у Евы в рукаве был один неочевидный козырь. Она знала, что Адольф с некоторых пор обожает смотреть, как она ласкает себя — и медленно провела рукой по мягкому животу к паху, выгибаясь в спине и чуть заметно разводя ноги шире.       А лукавый шёпот, слетавший с губ вместе с горячечным дыханием, заставил покрыться мурашками её саму в ожидании его реакции.       — Тебе не нравится, Ади? А по-моему, очень оригинально. Всё такое гладкое, открытое. Можешь дотронуться, если хочешь.       Он не отодвинулся — буквально отпрыгнул от неё, жест в равной степени демонстративный и нервный. Обижаться не на что.       — И не подумаю. Я не занимаюсь этим с детьми.       Ева улеглась на бок, прячась от солнечных лучей, в сентябре неожиданно бьющих в окно с июльской настырностью, и гордо тряхнула локонами.       — Как ты сказал?       Казалось, он несколько секунд колебался с ответом. Или просто засмотрелся на неё — и лицо его вспыхнуло.       — Предпочитаешь, чтобы тебя назвали шлюхой? Гениталии бреют именно они.       Это была абсолютная правда. И теперь уже покраснела Ева, раздумывая, сказать или не сказать ему, что, удаляя волосы, она мечтала быть оттрахана им как портовая девка где-то в грязной подворотне за несколько пфеннигов.       И видеть, как мужское семя, смешиваясь с её собственными соками, вытекает, размазывается по промежности, голой и доступной его рукам, алчущему рту, налитому возбуждением и никак не желавшему опадать в ней члену.       Но пока она тщательно подбирала слова, как стрелок дистанцию, чтобы не прохмахнуться, Адольф встал и застегнул ремень. Небесно-синие глаза смотрели смягчённо. Видимо, он посчитал её достаточно пристыженной.       — Поднимайся. И в следующий раз, прежде чем экспериментировать с телом, будь добра, поинтересуйся моим мнением.       — Но, любимый, я ужасно соскучилась... И ты тоже, ты сам говорил, — Ева поспешно села на постели, не сводя с него глаз.       Невыносимо грустно было смотреть, как он одевается, чтобы уйти, оставив её ни с чем. Неужели у него достанет сил?       — Мало ли что я говорил, — он затянул галстук, машинальным движением пригладил чёлку. — Не сегодня. Как приведёшь себя в порядок внизу, тогда, возможно...       Видя, что Адольф идёт к двери и уже взялся за ручку, она прижала к груди подушку, обняла колени и отвернулась, всхлипнув носом.       Но он так и замер у двери, и она понимала, почему. Прислуга. Если он покинет её спальню раньше положенного, в Бергхофе непременно разнесётся сплетня, что хозяин с хозяйкой поссорились. А это могло ударить по его репутации и причинить ей душевную боль, когда злопыхатели вроде фрау Геббельс или Бормана начнут шептаться, делать намёки.       И хотя Ева была убеждена, что её чувства в любом случае заботят Адольфа меньше всего, она ухватилась за его вынужденное ожидание как за спасительную соломинку.       — Да ты просто отстал от жизни, Ади! В Америке депиляция интимных зон уже вовсю входит в моду. По крайней мере, так пишут в Vogue и Harper's Bazaar. Голливудские стандарты красоты проповедуют гладкость...       Ева снова сверлила взглядом его затылок, обиженно поджав губы. Сердце колотилось от злости, а глаза метали молнии. И при этом она была по-прежнему влажная, возбуждалась просто от присутствия своего мужчины. Или это его неутолённое желание передавалось ей? Если так, то сейчас начнёт читать мораль...       Он обернулся — как ей показалось, не то со вздохом, не то со стоном. И сказал проникновенно:       — Не путай красоту с патологией, Ева. Чихать я хотел на Голливуд, эту фабрику фальши. Там каждая вторая так называемая дива похожа на дешёвую куклу — неужели ты хочешь быть одной из них?       Вместо ответа она откинулась на спину, раскинув руки и согнутые в коленях ноги в позе морской звезды. И скука, и неприкрытый животный импульс читались в этом движении. Кружево бюстгальтера за ненадобностью скомкалось на краю постели. Солнце уже не слепило так нещадно — ну ещё бы, в четвёртом часу дня! — а преломляясь в хрустальных подвесках люстры под потолком, отбрасывало на её кожу дрожащие разноцветные пятна.       Снаружи и внутри приятное до мурашек тепло.       — Почему патологией? Что плохого в том, чтобы быть красивой, следуя современным тенденциям? Я правда не понимаю.       Ева уставилась в потолок, но боковым зрением всё же отследила, как он прошёлся по комнате и вынул из вазы, стоявшей на консольном столике, садовую розу. Не далее как в полдень, прогуливаясь по двору в ожидании его автомобиля, она срезала её.       Розы в сентябре — совсем не те, что в июне; лепестки темнее, аромат от них терпко-сладкий, с холодком первых заморозков и нотками влажной земли.       Теперь Адольф возвышался над ней, в задумчивости обводя головкой цветка линию её ключиц и замершей на вдохе груди. Он тоже не торопился с ответом, ибо кто же разговаривает с холстом?       Капли росы прозрачным бисером упали на соски, насыщенно-розовые, почти одного оттенка с лепестками. Ева покорно опустила глаза; она — материал, чистое пространство, по которому в уверенной руке скользит кисть.       Затем живот. На нём от солнечного сплетения до пупка у неё протянулся влажный след розы. Она не смела шелохнуться: множество шипов на тонком гибком стебле нет-нет да задевали кожу. Но надо отдать должное Адольфу, он ни разу не поцарапал её по неосторожности.       Невесомыми щекочущими мазками пройдясь по лобку и, словно желая зачерпнуть краски, Адольф сдвинул распустившийся бутон ниже, накрыв разгорячённую плоть нежной прохладой лепестков. Она сама непроизвольно раскрылась навстречу и её клитор пульсировал между ними, тщетно ища трения, которое могли дать только пальцы, в эту минуту сжимавшие стебель.       Когда он снова заговорил, его голос звучал сухо и ровно, не в пример тому, что он творил с ней.       — У всех половозрелых женщин растут волосы между ног. Естественность — это и есть красота, её высшее проявление. Если не веришь мне, поинтересуйся живописью, древними фресками. Не глянцем единым, Tschapperl.       Она подняла к нему и попыталась сфокусировать поплывший от вожделения взгляд; старалась также выровнять дыхание, короткое и по-собачьи прерывистое, через рот. А он лишь добавил назидательно:       — И хватит американщины в этом доме. Хотя бы не тащи её в нашу постель, если хочешь, чтобы я спал с тобой.       Спал с ней! О! Это был предел её мечтаний сейчас. Нормальный, человеческий акт любви, на контрасте с той изощрённой — и потому красивой прелюдией, которую Адольф устроил ей.       Ева сделала невероятное усилие, взяла его свободную руку, потёрлась о неё своей пылающей щекой и прошептала:       — Так я прощена, мой фюрер? Мы можем вернуться к тому, на чём остановились?       Он был доволен; у глаз, по-прежнему суровых, прорезались морщинки смеха. Оставив злосчастную розу покоиться у неё на лоне, он отступил от кровати на два шага и для верности спрятал руки за спиной.       — Как только ты снова станешь похожа на взрослую женщину. Всё зависит от тебя.       Ева со стоном бросилась лицом в подушки и хотела заплакать, но вместо этого зарычала от отчаяния.       — Между прочим, отсутствие волос намного более гигиенично, чем твоя хвалёная естественность! — Вскрикнула она, через минуту вынырнув оттуда растрёпанная, с красным лицом. — И ты не смеешь приказывать мне, как мне выглядеть, в том числе там! Ты даже мне не муж.       Краем сознания Ева сама удивлялась, как ей до сих пор удаётся складно выражать мысли. Но последнее было излишне. Этот упрёк и одновременно своё преимущество — ты мне не муж! — она могла озвучить только в пылу серьёзной ссоры. А разве они ссорились сейчас? О боже, что она наделала?       Адольф больше не смеялся. Казалось, он вот-вот раздавит её тяжестью своего взгляда.       — Разумеется. Я просто не прикоснусь к тебе. Твоя причёска не в моём вкусе, извини.       Какой он стал холодный и чужой, как будто они даже не были знакомы. Случайный мужчина в баре, где-то в южном Палермо. Он отверг её, не задумываясь. Всего из-за нескольких неправильно, не вовремя слетевших с языка слов.       Отказываясь признать масштаб катастрофы прежде всего перед собой, Ева будто бы шутя швырнула подушку ему в спину.       — Ах так! Это кто ещё заглядывается на кинодив... Ну и пожалуйста. Ну и уходи, жестокий.       Он обернулся в дверях и, как ни странно, усмехаясь, сказал:       — Если так невмоготу, ты знаешь, как себе помочь.       Вот как у него так получалось, а? За мгновение заставить её перевоплотиться из ангела в мегеру и, забыв о только что данном себе обещании помалкивать, с яростью бросить вслед его удаляющимся шагам:       — Натренировалась в твоё отсутствие!