память о вчерашнем счастье

Нью-Йорк, две недели спустя. После той ночи на балконе что-то сломалось. Внутри Сонхва. Как будто нить, которая всё это время держала его, натянулась до предела и лопнула. Он всё так же готовил завтрак, гладил Хонджуна по голове, целовал перед сном. Отвечал на вопросы, слушал его планы, обещал, что всё будет хорошо. Но внутри было пусто. Абсолютно, космически пусто. Хонджун, кажется, не замечал. Или замечал, но боялся спросить. Они жили в этой странной тишине, где каждый боялся заговорить первым, потому что слова могли разрушить последние стены. Сонхва ловил себя на том, что смотрит на Хонджуна и не чувствует ничего. Ни любви, ни жалости, ни страха. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость, которая пропитала каждую клетку, каждую косточку, каждую жилку. Он думал об этом по ночам, лёжа без сна и слушая дыхание спящего рядом человека. Думал о том, когда это началось. Когда любовь превратилась в привычку, привычка — в долг, а долг — в пустоту. Ответа не было. Было только утро, которое наступило слишком быстро.

***

Тот день ничем не отличался от других. Сонхва проснулся первым, как всегда. Хонджун спал, уткнувшись лицом в подушку, раскинув руки, беззащитный, как ребёнок. Сонхва смотрел на него минуту, другую, третью. И вдруг понял: всё. Не мысль, не решение. Просто знание, пришедшее откуда-то изнутри, из того самого пустого места, где раньше жила любовь. Я больше не могу. Он осторожно встал, прошёл на цыпочках в гостиную. Там, на журнальном столике, всё ещё лежал пакетик — тот самый, из-за которого Хонджун чуть не умер в прошлый раз. Он не выбросил его. Не спрятал. Просто оставил там, как напоминание, как вызов, как насмешку. Сонхва смотрел на этот пакетик и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Не злость, не обида. Просто... безразличие. Он прошёл в гардеробную, достал с антресолей чемодан. Тот самый, с которым они прилетели в Нью-Йорк. Поставил на пол, открыл. И начал собирать вещи. Свои футболки, джинсы, бельё. Книги, которые любил. Зарядки, наушники, мелочи. Он складывал вещи аккуратно, ровными стопками — как будто паковался в командировку, а не уходил от человека, которого любил семь лет. В какой-то момент он остановился, посмотрел на свою ладонь. Я жив, — подумал он. — Я всё ещё жив. А он... он умирает уже давно. И я умирал вместе с ним. Он закрыл чемодан. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. — Сонхва? Голос был хриплым, спросонья, но Сонхва узнал бы его из тысячи. Он обернулся. Хонджун стоял в дверях гардеробной. Босиком, в одной футболке, взлохмаченный, с опухшими со сна глазами. Он смотрел на чемодан, и лицо его медленно менялось. Сначала непонимание, потом страх, потом ужас. — Что это? — спросил он. Голос дрожал. — Чемодан, — ответил Сонхва ровно. — Зачем? — Я ухожу, Хонджун. Слова упали в тишину, как камни в воду. Круги пошли сразу — по лицу Хонджуна, по его глазам, по всему его телу. — Нет, — выдохнул он. — Нет. Ты не можешь. Ты обещал. — Ты тоже много чего обещал. Хонджун шагнул к нему, схватил за плечи. Пальцы впились до боли, но Сонхва даже не вздрогнул. — Не уходи, — зашептал Хонджун. — Пожалуйста. Я всё исправлю. Я брошу. Я завяжу. Я пойду в реабилитацию, в больницу, куда скажешь. Только не уходи. — Ты уже это говорил. — В этот раз правда. Клянусь. Смотри. Он рванул в гостиную, схватил со стола пакетик с порошком, вернулся. Встал перед Сонхва на колени. Тот смотрел на него сверху вниз. Хонджун на коленях. С пакетиком в руках. Со слезами на глазах. Таким жалким, таким отчаянным, таким... знакомым. — Смотри, — забормотал он, разрывая упаковку. — Я выброшу. Прямо сейчас. Видишь? Порошок посыпался на пол, белой пылью оседая на паркете. Хонджун размазывал его руками, плакал, бормотал что-то бессвязное. — Я всё брошу, — повторял он. — Всё. Только останься. Пожалуйста. Я умру без тебя. Ты же знаешь, я умру. Сонхва смотрел и не чувствовал ничего. Даже облегчения от того, что он наконец решился. — Я не люблю тебя, — сказал он. Хонджун замер. Поднял голову. В глазах его плескалось такое, чему нет названия. Смесь ужаса, неверия, боли. — Что? — Я не люблю тебя, — повторил Сонхва. Голос был ровным, спокойным, чужим. — Я не знаю, когда это случилось. Может быть, давно. Может быть, только что. Но я смотрю на тебя и не чувствую ничего. — Не говори так, — прошептал Хонджун. — Пожалуйста. Не говори. — Это правда. — Ты не можешь... ты не можешь просто перестать любить. Так не бывает. — Бывает, — Сонхва посмотрел на свои руки. — Когда тебя слишком долго бьют, ты перестаёшь чувствовать боль. Когда слишком долго ждёшь счастья, перестаёшь верить. А когда слишком долго любишь того, кто тебя убивает... любовь просто кончается. Хонджун сидел на полу, в белом порошке, в слезах, в отчаянии. Смотрел на него снизу вверх, как на Бога, который отвернулся. — Но ты останешься? — спросил он тихо. — Ты же останешься? Сонхва долго молчал. Смотрел на него, на этот сломанный, жалкий, любимый когда-то силуэт. На пакет с остатками порошка, валяющийся рядом. На чемодан, стоящий у ног. — Я останусь, — сказал он наконец. — Потому что ты без меня не выживешь. Хонджун всхлипнул. В этом всхлипе было облегчение. И ужас. И надежда. И понимание, что всё кончено. — Ты останешься, но не любишь? Сонхва не ответил. Он просто смотрел на него и этого было достаточно. — Потому что так надо, — ответил он тихо. — Потому что по-другому я не умею. — Это не ответ. — Другого у меня нет. Хонджун закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Сонхва стоял, глядя на него. Чувствовал, как внутри пульсирует та самая пустота. И вдруг понял: она не исчезнет. Она останется с ним навсегда. Потому что он только что убил в себе что-то очень важное. Может быть, самого себя. Он опустился на пол. Напротив Хонджуна, на расстоянии вытянутой руки. Между ними на паркете белел рассыпанный порошок. И лежал пустой зиплок. Тишина. Хонджун поднял голову, посмотрел на него. Глаза красные, опухшие, лицо мокрое, губы дрожат. Он протянул руку. Сонхва смотрел на неё долго. Очень долго. Тонкие пальцы, дрожащие, с синяками от капельниц, с обкусанными до крови ногтями. Рука, которая когда-то гладила его по голове, когда он болел. Которая писала музыку, от которой плакали стадионы. Которая обнимала его по ночам, прижимая к себе так крепко, будто боялась потерять. И та же рука, которая душила его. Которая била по щекам. Которая швыряла телефон в стену. Которая размазывала порошок по полу, умоляя остаться. Сонхва смотрел на эту руку и думал о том, сколько всего она сделала. Хорошего. Плохого. Непоправимого. Он не взял её. Просто смотрел, как она висит в воздухе — ждёт, надеется, умоляет о чём-то, чего он уже не мог дать. Время растянулось в бесконечность. Секунда длилась вечность. Потом пальцы дрогнули сильнее. Рука качнулась в воздухе, будто пытаясь ухватиться за что-то невидимое. И медленно, очень медленно, опустилась. Упала на колено безжизненно, как падает на землю подстреленная птица. Хонджун понял. Сонхва видел этот момент — тот самый, когда до человека доходит окончательно. Когда последняя надежда гаснет в глазах. Когда тело обмякает, потому что держаться больше не за что. И ничего не почувствовал. Только пустоту. — Прости, — прошептал он. Пак молчал. Они сидели на полу, друг напротив друга, разделённые пакетом и пропастью. За окном шумел Нью-Йорк, такой же равнодушный, как сердце Сонхва. — Что нам теперь делать? — спросил Хонджун. — Не знаю, — ответил Сонхва. — Жить. — Как? — Как получится. Хонджун кивнул. Подтянул колени к груди, обхватил их руками, замер. — Ты будешь меня ненавидеть? — спросил он. — Я не умею ненавидеть. — Это хуже. — Знаю. Они сидели так долго. Минуты, часы, вечность. Время потеряло смысл. Потом Сонхва встал. Подошёл к чемодану, открыл его, начал раскладывать вещи обратно. Хонджун смотрел на него, не двигаясь. — Ты остаёшься? — спросил он. — Я же сказал. — Но чемодан... — Я никуда не еду. Просто надо было понять. — Что понять? Сонхва остановился, посмотрел на него. — Что я уже не человек, — ответил он. — Я тень. Функция. Приложение к твоей жизни. И это никогда не изменится. Хонджун закрыл глаза. По щекам снова потекли слёзы. — Прости, — прошептал он. — За всё. — Прощаю. Сонхва убрал чемодан на антресоли. Вернулся, сел на диван. Хонджун так и остался сидеть на полу, в порошке, в слезах, в отчаянии. — Иди сюда, — позвал Сонхва. Ким подполз на коленях, уткнулся лицом ему в бедра. Замер. Сонхва положил руку ему на голову. Погладил по волосам. Механически, без чувств, просто потому что так надо. — Я люблю тебя, — прошептал Хонджун в его колени. Сонхва промолчал. Потому что врать не хотел. А правда была слишком страшной.

***

За окном темнело. Город зажигал огни, один за другим, пока весь Нью-Йорк не превратился в гигантскую светящуюся сеть. Миллионы окон, миллионы жизней, миллионы историй. Где-то там люди смеялись, ссорились, мирились, любили. Жили. А здесь, в этой тёмной квартире на пятнадцатом этаже, время остановилось. Они сидели в темноте. Сонхва на диване, Хонджун на полу, положив голову ему на колени. Так и замерли — две статуи, два призрака, два сломанных человека. Пакет с порошком так и остался лежать на полу. Белый, смятый, пустой. Они оба смотрели на него, но никто не убирал. Потому что убирать значило признать, что это было. А признавать не хотелось. Хонджун лежал неподвижно, чувствуя, как под щекой колышется ткань домашних штанов Сонхва, как тепло его тела просачивается сквозь материю. Родное тепло. Последнее тепло в его жизни. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки. Сонхва, собирающий чемодан. Спокойный, ровный, чужой. Сонхва, говорящий «я не люблю тебя». Без злости, без боли, без ничего. Просто констатация факта. — Я убил тебя, — прошептал Хонджун в тишину. Сонхва не ответил. — Я убил в тебе всё живое, — продолжал Хонджун. Голос его дрожал, срывался. — Ты был таким светлым. Таким тёплым. Ты светился, когда смотрел на меня. А теперь... теперь в твоих глазах пустота. Он приподнял голову, посмотрел на Сонхва снизу вверх. Тот смотрел куда-то в стену, невидящим взглядом. — Я помню, как ты смотрел на меня раньше, — зашептал Хонджун. — В трейни-хаусе. Когда я играл тебе свои первые песни. Ты смотрел так, будто я был богом. Будто я мог всё. А я... я просто пользовался этим. Слёзы потекли по щекам, капали на колени Сонхва, но тот даже не пошевелился. — Ты давал мне всё, — продолжал Хонджун. — Своё время, свои силы, свою жизнь. А я только брал. Брал и уничтожал. Каждым срывом, каждым ударом, каждой истерикой я вырезал кусочек твоей души. Он замолчал, всхлипнул. — А теперь смотреть не на что, да? — голос его сорвался на крик. — Там пустота! Чёрное сердце, которое я сам и сделал таким! Он вскочил, заметался по комнате. — Ты слышишь? — Хонджун упал на колени перед ним, схватил его руки. — Ты слышишь, что я говорю? Я изувечил тебя! Я сделал твоё сердце чёрным! Это я! Не наркотики, не слава, не этот ёбаный город! Я! Он бил себя кулаками в грудь, в голову, в лицо. Сонхва перехватил его руки, сжал. — Прекрати, — сказал он тихо. — Не прекращу! — закричал Хонджун, вырываясь. — Я должен себя наказать! Я должен... должен... Он забился в истерике. Крики вырывались из груди, дикие, нечеловеческие, полные такой боли, что, казалось, стены не выдержат. — Прости меня! — орал он. — Прости, прости, прости! Я не хотел! Я никогда не хотел сделать тебе больно! Я просто... я просто не умею по-другому! Я эгоист, я чудовище, я уёбок! Он катался по полу, бился головой о паркет, царапал лицо ногтями. Сонхва сполз с дивана, попытался его удержать, обнять, но Хонджун вырывался, кричал, захлёбывался слезами и собственными криками. — Тише, — шептал Сонхва, пытаясь прижать его к себе. — Тише, Джуни. Тише. — Не называй меня так! — закричал Хонджун, вырываясь, царапая собственное лицо в истерике. — Я не заслуживаю! Я ничего не заслуживаю! Только смерти! Только смерти, слышишь?! — Не говори так. — А как мне говорить? Как?! — он забился в новых рыданиях, захлёбываясь собственными словами. — Ты не любишь меня! Ты сам сказал! Ты остаёшься только потому, что жалеешь! Потому что боишься, что я сдохну! Потому что я — твой крест, который ты тащишь, хотя давно сломался! Сонхва молчал. Смотрел на него — на этого раздавленного, обезумевшего от боли человека, которого когда-то любил больше жизни. А потом сказал: — Да. Ким замер. Всё его тело перестало двигаться, только слёзы продолжали течь — бесконечные, безнадёжные. — Что? — Да, — повторил Сонхва. Голос его был ровным, но где-то глубоко, на самом дне, дрожал. — Я остаюсь, потому что боюсь, что ты умрёшь. Потому что если ты умрёшь, я никогда себе этого не прощу. Потому что я потратил на тебя семь лет — всего себя, всю свою жизнь, каждую свою клетку, — и я не могу просто взять и выбросить это. Даже если внутри уже ничего не осталось. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами боли. Хонджун смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них плескалось столько всего — ужас, неверие, надежда, безнадёжность, любовь, ненависть. Слёзы смешивались с кровью из покусанной губы, капали на пол, разбивались на миллион осколков. — Это не любовь, — выдохнул он. Голос сел, превратился в хрип. — Я знаю. — Это... это зависимость. — Знаю. — Ты такой же наркоман, как я. Сонхва закрыл глаза. Коротко кивнул. — Знаю. Три слова. Три признания. Три приговора. Хонджун всхлипнул — тихо, обречённо. Тело его обмякло, он привалился к Сонхва, уткнулся лицом в его плечо. Пальцы вцепились в ткань футболки, будто он боялся, что Сонхва исчезнет, растворится в воздухе, оставив его одного. — Что нам делать? — прошептал он в его плечо. Голос был глухим, мокрым от слёз. — Что нам делать, если мы оба больны? Пак долго молчал. Гладил его по голове, чувствуя, как под пальцами вздрагивает каждый мускул, как пульсирует горячая кожа. — Лечиться, — ответил он наконец. — Или умереть. Третьего не дано. — Я не хочу умирать, — выдохнул Хонджун. — Тогда лечись. — А ты? — Я рядом. Хонджун поднял голову. Посмотрел на него глазами, полными такой боли, что у Сонхва перехватило дыхание. — Но ты не любишь. Сонхва выдержал этот взгляд. Не отвернулся, не моргнул. — Я рядом, — повторил он. Тише. Тверже. Ким всхлипнул. Уткнулся лицом обратно, зарылся носом в его плечо, как ребёнок, который ищет защиты у того, кто не может её дать. — Этого мало, — прошептал он. Пак сжал его крепче. Закрыл глаза. — Знаю. Но большего у меня нет. Они сидели на полу, обнявшись, среди разбросанного порошка, среди осколков того, что когда-то было их любовью. Хонджун плакал — тихо, обессиленно, уже не крича. Сонхва гладил его по голове, чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая кожа, и думал о том, что только что сказал правду. — Я обещаю, — прошептал Хонджун. — Я обещаю, что буду лечиться. Что пойду в реабилитацию. Что сделаю всё. Только... только не оставляй меня совсем. Сонхва молчал. — Я не оставлю, — сказал он наконец. — Но и любить, как раньше, не смогу. — Я знаю. — Ты готов жить с этим? Хонджун поднял голову, посмотрел на него. Глаза его были красными, опухшими, но в них горело что-то, чего Сонхва не видел давно. Решимость. — Я готов на всё, — ответил он. — Лишь бы ты был рядом. Сонхва кивнул. Пакет с порошком так и остался лежать на полу. Никто к нему не притронулся. Потому что оба знали: это не последний раз. Потому что обещания ничего не значат. Потому что любовь кончилась, но зависимость осталась. И выхода не было. Но они всё ещё были вместе. И это было единственное, что имело значение. Хонджун заснул. Прямо так, на полу, обессиленный, опустошённый, выплакав все слёзы. Сонхва перетащил его на диван, укрыл пледом, постоял минуту, глядя на бледное лицо с запёкшимися губами и синяками под глазами. Тот спал тяжело, вздрагивая, что-то бормоча во сне. Сонхва смотрел на него и не чувствовал ничего. Пустота внутри стала привычной. Она уже не давила, не жгла, не ныла. Она просто была — фоном, на котором разворачивалась его жизнь. Он вышел на балкон. Город внизу горел огнями — равнодушными, чужими, бесконечными. А он стоял и смотрел на всё это с холодным любопытством. Достал сигарету, прикурил. Первая затяжка обожгла лёгкие, закружилась голова. Приятное, знакомое головокружение — единственное, что он ещё чувствовал. Никотин входил в кровь, разгонял мысли, давал иллюзию контроля. Сонхва опёрся на перила, вдохнул холодный ночной воздух, смешанный с дымом. Что со мной? — думал он. — Почему я ничего не чувствую? Он попытался вызвать в себе хоть что-то. Жалость к Хонджуну — нет. Страх за его жизнь — нет. Злость на него — тоже нет. Даже обида куда-то исчезла. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость, которая пропитала каждую клетку. Он затянулся ещё раз. Голова закружилась сильнее, перед глазами поплыли круги. Он закрыл глаза, позволяя этому чувству заполнить пустоту. Хоть что-то. Я как зомби, — подумал он. — Хожу, говорю, делаю, но внутри — труха. Вторая сигарета пошла легче. Головокружение стало привычным, почти незаметным. Сонхва смотрел на огни и думал о том, что только что произошло. Он сказал Хонджуну, что не любит его. Вслух. Чётко. Без возможности отыграть назад. И ничего не изменилось. Небо не упало на землю, город не рухнул, он сам не рассыпался на части. Просто стало чуть тише внутри. Чуть спокойнее. Чуть пустее. Может быть, я никогда и не любил его, — пришла вдруг мысль. — Может быть, это была просто зависимость. Привычка. Страх одиночества. Жалость. Всё что угодно, только не любовь. Он попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал то самое, что называют любовью. Бабочек в животе. Трепет. Желание быть рядом просто так, без причины. Не из чувства долга, не из страха, а потому что иначе нельзя. Не вспомнил. Третью сигарету он достал уже автоматически. Пальцы слегка дрожали — то ли от холода, то ли от никотина, то ли от всего сразу. Он закурил, глядя, как дым тает в ночном небе, смешивается с огнями города, исчезает навсегда. Как я, — подумал он. — Исчезну, и никто не заметит. Мысль не напугала. Не удивила. Просто легла на своё место, как давно потерянный ключ. Он вспомнил их разговор. Свои слова: «Я не люблю тебя. Но я останусь, потому что ты без меня не выживешь». Жестоко? Наверное, но честно. Он заслуживает правды, — подумал Сонхва. — Даже такой. Он затянулся в последний раз, затушил окурок о перила, бросил в банку-пепельницу. Голова кружилась уже по-настоящему. Никотин сделал своё дело — мысли стали вязкими, медленными, почти сонными. Хорошо. Значит, получится уснуть. Постоял ещё минуту, глядя на город. Где-то там, внизу, люди жили. Любили. Страдали. Надеялись. А он стоял на балконе и не чувствовал ничего. Может быть, это и есть взросление, — подумал он. — Когда понимаешь, что счастье — это миф. Любовь — это химия. А жизнь — просто набор привычек, от которых не можешь отказаться. Он развернулся, вошёл в квартиру. В гостиной было темно. Хонджун спал на диване, свернувшись калачиком, поджав ноги к груди. Плед сполз на пол. Сонхва подошёл, укрыл его, поправил подушку. Хонджун во сне вздохнул, потянулся к нему, схватил за руку. — Не уходи, — прошептал он. — Я здесь, — ответил Сонхва. Он осторожно высвободил руку, прошёл в спальню. Лёг на кровать, уставился в потолок. В голове было пусто. Только лёгкое головокружение от сигарет и усталость. Завтра, — подумал он. — Завтра я встану, приготовлю завтрак. Он проснётся, будет извиняться. Я скажу, что всё нормально. Мы будем делать вид, что ничего не случилось. И так будет продолжаться, пока один из нас не умрёт. Он закрыл глаза. Слёз не было. Не потому что он не хотел плакать. Просто кончились. Как любовь. Как надежда. Он провалился в сон — чёрный, без сновидений. Последняя мысль перед темнотой была о том, что завтра он снова встанет и пойдёт варить кофе. Потому что выбора нет. Потому что так надо. Потому что он обещал.

***

Утром он проснулся первым. Пак открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом. Голова гудела — то ли от недосыпа, то ли от вчерашних сигарет, то ли от всего сразу. Он повернул голову. Хонджун спал рядом, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Во сне он выглядел почти ребёнком — беззащитным, потерянным, с мокрыми от ночных слёз ресницами. Сонхва смотрел на него минуту, другую. И снова не чувствовал ничего. Он осторожно встал, прошёл в ванную. Умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Лицо было серым, осунувшимся, под глазами залегли тени. Но глаза... глаза были спокойны. Мёртво-спокойны. — Ты ещё здесь, — прошептал он своему отражению. — Ты ещё жив. Отражение молчало. Он пошёл на кухню, поставил кофе. Всё как обычно. Механически, на автопилоте. Достал чашки, насыпал зерна в кофемашину, нажал кнопку. Запах свежего кофе заполнил кухню, такой привычный, такой обычный. Сонхва сел за стол, уставился в окно. За стеклом просыпался Нью-Йорк — серый, туманный, равнодушный. Он думал о вчерашнем. О том, как собирал чемодан. Как Хонджун упал на колени. Как он сказал те слова. Я не люблю тебя. Они всё ещё звучали в голове. Не эхом — просто лежали там, тяжёлым камнем. — Сонхва? Голос был тихим, хриплым со сна. Сонхва обернулся. Хонджун стоял в дверях кухни. В той же футболке, что и вчера, босиком, с опухшим лицом и красными глазами. Он смотрел на Сонхва так, будто боялся, что тот исчезнет, если моргнуть. — Сонхва... — начал он. — Кофе будешь? — перебил Сонхва. Хонджун замер. Губы его дрогнули. — Буду, — ответил он тихо. — Садись. Хонджун сел за стол напротив. Сонхва поставил перед ним чашку, сел сам. Они пили кофе молча. Тишина была тяжёлой, вязкой, почти осязаемой. Хонджун сжимал чашку так, что костяшки побелели. Смотрел в одну точку перед собой. — Ты снился мне, — вдруг сказал он. Сонхва поднял глаза. — Что? — Ты снился мне, — повторил Хонджун. — Ты стоял с чемоданом. Вот так, как вчера. Смотрел на меня пустыми глазами. И уходил. А я не мог пошевелиться. Он замолчал, отпил кофе, поморщился — обжёгся. — Я проснулся и не поверил, что ты здесь, — продолжал он. — Думал, это тоже сон. Что я сейчас открою глаза, а ты исчез. Сонхва молчал. — Ты и правда собирался уйти, — голос Хонджуна дрогнул. — Ты уже ушёл. Внутри. Твоё тело здесь, но тебя... тебя уже нет. — Я здесь, — ответил Сонхва. — Нет. Ты в другом месте. Там, где мне нет места. Сонхва посмотрел на него долго, пристально. Хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. — Ты не обязан меня утешать, — сказал Хонджун. — Ты уже всё сказал вчера. Я просто... я просто хочу, чтобы ты знал: я понимаю. Я всё понимаю. И я не имею права просить тебя остаться. — Ты не просишь. — Прошу. Каждым своим взглядом. Каждым словом. Каждым вздохом. Я весь — одна большая просьба не бросать меня. Он отставил чашку, закрыл лицо руками. — Я эгоист, — прошептал он сквозь пальцы. — Я знаю. Я чудовище. Я убил в тебе всё живое. Но я не могу иначе. Я не могу без тебя. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри шевельнулось что-то. Не любовь. Не жалость. Что-то другое. Тяжёлое, липкое, знакомое. Долг. — Я никуда не уйду, — сказал он. Хонджун поднял голову. Глаза его были мокрыми. — Почему? — Потому что обещал. — Это не причина. — Для меня — достаточная. Они замолчали. За окном шумел город.

***

Вечером Сонхва ушёл в душ. Он стоял под горячей водой, закрыв глаза, и чувствовал, как тело постепенно расслабляется. Пар заполнял ванную, запотевало зеркало, вода стекала по спине, по груди, по ногам. В голове было пусто. Слишком пусто. Он открыл глаза, посмотрел на свои руки. Обычные руки. Тёплые, живые. Но почему-то чужие. Я ничего не чувствую, — подумал он. — Совсем ничего. Он взял с полки бритву — ту, которой брился по утрам. Обычную, одноразовую. Посмотрел на лезвие. Мысль пришла как способ проверить, жив ли он ещё. Он сел на край ванны, включил воду. Провёл лезвием по бедру, оставляя тонкую красную линию. Боль пришла сразу. Я жив, — подумал он. — Я ещё жив. Он провёл ещё раз. Чуть глубже. Кровь потекла сильнее, закапала на белый кафель, смешиваясь с водой. Второй порез. Третий. Четвёртый. Он не считал. Просто резал, чувствуя, как с каждым разом внутри просыпается что-то, похожее на жизнь. Тонкие линии вспухали на коже, наливаясь алым, и в этом была странная, пугающая правда — боль пробивала ватную пустоту, давала ощущение реальности. Доказывала, что он ещё не совсем умер. Пак смотрел, как алеет вода у ног, разбегаясь тонкими струйками по белому кафелю, и думал о том, что это единственное, что он сейчас чувствует по-настоящему. Не любовь. Не ненависть. Не отчаяние. Только это — жжение, пульсацию, уходящую глубоко под кожу. Выключил воду. Обрушщилась тишина, только капли стучали по дну ванны. Сонхва постоял минуту, глядя, как розовая вода уходит в слив. Потом потянулся к аптечке на полке — в ней всегда лежал антисептик и пластырь, Хонджун часто разбивал локти или сдирал костяшки в припадках ярости. Он обработал порезы. Холодная жидкость защипала так, что перехватило дыхание, но он не зашипел, не поморщился. Просто прикрыл глаза, позволяя этой боли заполнить пустоту. Потом заклеил раны широкими полосками пластыря — белыми, чистыми, скрывающими всё, что нельзя показывать. В спальне было темно. Горел только ночник на тумбочке, отбрасывая тёплый свет на скомканные простыни. Хонджун лежал на кровати, смотрел в потолок. Увидел его, приподнялся на локте. — Ты долго, — сказал он. В голосе не было упрёка, только усталость. — Задумался, — ответил Сонхва и лёг рядом. Хонджун сразу придвинулся, прижался всем телом, обнял, уткнулся носом в изгиб шеи. Сонхва позволил. Рука сама легла ему на спину, погладила по позвонкам. — Ты пахнешь гелем, — прошептал Хонджун. — Твоим запахом. — Спи, — ответил Сонхва. — Я боюсь спать. Мне снятся кошмары. — Я здесь. — Это не помогает. Сонхва промолчал. Потому что знал — правда. Не помогает. Ничего уже не помогает. — Знаю, — сказал он тихо. Хонджун вздохнул, крепче вцепился пальцами в его футболку. — Сонхва, — позвал он. — М? — Ты простишь меня когда-нибудь? Вопрос повис в темноте, тяжёлый, почти осязаемый. Сонхва смотрел в потолок, чувствуя, как под рёбрами пульсирует пустота. Там, где раньше было сердце. Где была любовь. Где была надежда. — Я не знаю, — ответил он наконец. Голос был ровным, чужим. — Я не знаю, есть ли во мне что-то, чем можно прощать. Хонджун замер. Потом сжал его крепче — так, будто пытался удержать то, что уже давно ускользнуло. — Тогда просто будь рядом, — прошептал он. — Просто будь. Сонхва закрыл глаза. На бедре, под пластырем, пульсировали порезы. Тёплая, тянущая боль напоминала о себе с каждым ударом сердца. Доказывала, что он ещё жив. Что он ещё здесь. — Буду, — ответил он. За окном горел Нью-Йорк. А в этой квартире двое сломленных прижимались друг к другу в темноте. Они были вместе. Как всегда. До самого дна.