В туннелях войны.

Зима 1942 г.

Польша находилась под полным контролем нацистской Германии, которая приступила к реализации своей чудовищной цели — уничтожению евреев и созданию лагерей.

Бесконечное небо, казавшееся безграничным, уже не представлялось таким чистым. Белые облака вырисовывались в различные фигуры, а воображение дорисовывало к этому виду ракеты, напоминая о начале войны. Лололошка – известный музыкант, пианист, которого часто слушали горожане по радио. Он был жизнерадостным и чувственным юношей, который полностью отдавал себя музыке, позволяя ей течь по его венам. Парень не представлял своей жизни без нее. Многим запомнились его слова: «Музыка — это международный язык». Но что же сейчас? Нужен ли этот международный язык, если его народ хотят истребить? Ло был евреем, точнее полукровкой, но волнует ли это немцев? Конечно же, нет. Война застала Лололошку на пике его популярности. Его часто приглашали играть на мероприятиях, о нем говорили на улицах, а горожане занимались делами под его музыку, транслируемую по радио. Но позже по радио передали новость о нападении Германии, и все перестроились на военный лад. Конечно, это никого не радовало, но люди учились жить и не забывать о творчестве. Иногда люди собирались вместе в квартирах и играли различные мелодии. Лололошка любил эти моменты сближения народов и людей. Именно в это время сердца пропускают через себя ту симфонию, которую люди создают сами, и это сближает их. Но сейчас Лололошка прячется от немецких солдат в одной из «свободных» квартир поляков. Такое уже было не слишком распространено, учитывая, сколько евреев успели забрать в лагеря. Всего их было три, но сказать, что какой-то был лучше, нельзя. Это место гибели целой расы. Музыкант часто задумывался: «А если его знакомые там оказались?» — в чем он был, собственно, и прав, учитывая, скольких он знал. Но проверять не хотелось, и возможности не было. Если он хочет выжить, ему нужно не подавать признаков жизни. С самого детства юноша столкнулся с расизмом и неприятием в обществе. Лололошка учился в музыкальной школе, куда мечтал поступить всю жизнь. Он замечательно владел пианино. Имея довольно длинные пальцы, хоть и с ссадинами, ему удавалось играть сложные композиции в нужном темпе. Он часто ассоциировал свои руки как сосуды, через которые музыка плывет к голове, заполняя все мысли. Но, разумеется, его происхождение имело свои минусы. Ему часто, по его мнению, занижали оценки, к нему часто небрежно относились как к музыканту. Лололошка не мог терпеть — это было не в его крови. Он покинул школу и начал играть на улице. Через месяц, что довольно быстро, у него уже появились свои «постоянные слушатели», а дальше как пошло: его приглашали играть по барам, в барах предлагали играть на различных вечерах в ресторанах. Жизнь понеслась в белую полосу с огромной скоростью. Вечера эти были с огромным залом, украшенным высокими личностями, в основном чиновниками. Именно на одном из таких вечеров он повстречал своего будущего спасителя и самое доверенное лицо на будущее. Варшава, лето 1939 года. Зал отеля «Бристоль» или один из старинных дворцов на Краковском предместье. Воздух густ от аромата дорогих сигар, французских духов и предчувствия грозы, которая вот-вот разразится над Европой. Это «пир во время чумы», хотя никто вслух об этом не говорит. Позолоченные канделябры отражаются в натертом до блеска паркете. Дамы в шелковых платьях по последней парижской моде перешептываются с офицерами в безупречных мундирах с серебряными аксельбантами. Вспышки смеха кажутся слишком громкими, а звон хрустальных бокалов с шампанским — почти тревожным. Все стараются верить, что этот мир простоит еще долго, но в каждом взгляде читается вопрос: «Будем ли мы здесь через месяц?» Лололошка ощущал всю эту атмосферу, но принимать ее не хотел. Но вместо того, чтобы сыграть что-то веселое, Дейвисон решил выразить свое состояние через музыку, задевая, как ниточки, страдания и страхи других посетителей банкета, а после сшивая их вместе в большой печальный комок, что мог объединить людей. Звуки «Ноктюрна» ми-бемоль мажор плывут над залом, заставляя гостей замолчать. Музыка кажется хрупким мостом между тем, что было, и тем, что неизбежно наступит. Пианист играет с тем особым польским «жалем». Лололошка последний раз касается клавиши и на мгновение замирает в этой позе, в ожидании тишины. На секунду замирает и зал, а затем взрываются громкими хлопками аплодисменты, словно люди старались заглушить свои переживания. Дейвисон кланяется и удаляется со сцены, чтобы отдохнуть. Казалось, юноша уже засыпал на банкете, как почувствовал запах сухого вина рядом с ним. Парень не пил, так что логично было предположить, что это был кто-то другой. Лололошка повернулся в сторону исходящего запаха и увидел довольно высокого для того времени мужчину. Он был одет в бархатный, темно-фиолетовый фрак, что переливался на солнце, ослепительно белый шелковый жилет с пуговицами из золота или аметиста и, конечно, белый галстук-бабочку. Но самыми яркими атрибутами образа служили цилиндр, украшенный дивными перьями, и плащ, что создавал ощущение большего объема, словно крылья у птиц. Невозможно было проигнорировать и волосы мужчины. Длинные, пепельные волосы были аккуратно уложены на плечи, по крайней мере, передние пряди. Длина волос была удивительна для мужчин; часто говорят, что волосы хранят воспоминания. Сколько же секретов и моментов хранит гость, не могло не проскочить в голове Ло. – Я надеюсь, не сильно тревожу вас, мистер Дейвисон, – с улыбкой, не похожей на настоящую, проговорил гость. – Ох, вы же меня не знаете, Джодах Ави. Работаю с архивами, впрочем, не забивайте голову. – Выражение лица музыканта изменилось на слегка удивленное. – Я Лололошка Дейвисон, пианист, но, видимо, вам уже известно. Приятно познакомиться. Вы что-то хотели? – Ло поднял голову выше и выпрямился. – Да, что ж… Я думаю, вы уже наслышаны о делах международных. Что вы думаете по этому поводу? – Этот вопрос Лололошка слышал чаще, чем что-либо. Обычно он отвечает как по шаблону: «Я считаю действия 3 Рейха ужасными, ведь с войной начнутся проблемы с экономикой»… и прочие, волнующие чиновников проблемы. Но этот раз ощущался по-другому, было стойкое ощущение начала конца. Когда еще он сможет рассказать свои чувства до войны о ней? – Знаете, мистер Ави… – юношу перебили, едва ли он смог начать свою мысль. – Можете просто Джодах, – с мягкой улыбкой проговорил мужчина, после сделанного глотка сухого вина. – Джодах. Я не могу рассматривать войну и действия правящей партии в Германии как политик или экономист. Моя цель как пианиста – поддерживать гармонию в музыке и направлять ее в виде мелодии людям, позволяя им погрустить или повеселиться. Я считаю, что прежде всего это нарушение связей народов. И не только на сегодняшний день, войны то и дело, что отдаляют людей друг от друга. Но самое главное, что во время войны нужно оставаться человеком, и творчество оно должно жить… – Лололошка выдержал небольшую паузу, позволяя собеседнику переварить им сказанные вещи. А позже он задал вопрос, будто сам себе. – Что бы я делал, если бы у меня отобрали возможность играть? – риторический вопрос подкрепился размышлениями Лололошки о его смысле жизни. Ведь и правда, если он не сможет играть, то не сможет «работать на народ» и помогать им духовным способом. Печальное молчание прервал Джодах. – Этого я и ожидал от пианиста. Раз мы остановились на такой ноте, не кажется ли вам, что пора поднять бокалы? – Мрачное лицо мужчины озарилось легкой улыбкой, приглашающей к выпивке. Подозвав официанта, они взяли бокалы, и мистер Ави, как инициатор общения, первым поднял тост. – За вашу работу, мистер Дейвисон, и за силу наших народов! Бокалы соприкоснулись, создавая звонкий звук, а вечер обрел иные краски. Это будет долгий, разговорный вечер. 1942 г. Варшава. Утро. Новый день в старой квартире не выдался удачным. Сегодня должен был зайти Джодах и принести новую партию продуктов, да и вообще проверить, как Лололошка поживает в апартаментах, которые тот ему нашел, между прочим, жертвуя своей жизнью. Ло встал с кровати уже уставшим. Немецкая речь за окном напоминала о необходимости включить инстинкт самосохранения и лишний раз не шуметь. Но пианино перетянуло внимание юноши. Сделав пару медленных шагов к нему, Дейвисон аккуратно открыл крышку клавиатуры, убрал ткань с клавиш и сел за инструмент. По памяти Лололошка скользил пальцами по воздуху над клавишами, мелодия сама всплывала в голове. Его пальцы порхали над костяной белизной, едва касаясь поверхности — словно бабочки, не решающиеся сесть на лепесток. Кисти то взмывали вверх, рисуя в воздухе плавные дуги, то опадали, утопая в невидимой глубине звука. Он играл "Moonlight Becomes You", стараясь отвлечься от всей этой суеты. Это была довольно популярная мелодия в США по вечерам, покрайней мере, он верил на слово своему другу – Кавински, что бывал там. На самом деле у него было немало знакомых из СССР помимо Винса. Например, Кейт и Радан, которые часто писали ему письма, особенно в последнее время. Раздались приближающиеся шаги к двери. Конечно, музыкант был осведомлен о прибытии Джодаха, но настороже нужно быть всегда. К счастью, раздался звук звона ключей – это точно был мистер Ави. Ло с облегчением выдохнул. Мужчина прошел в прихожую, не снимая ботинок, передавая продукты первой необходимости. – Проснись и пой, Лололошка, хотя лучше все же это делать в уме, – вскользь напомнил шепотом белобрысый. Лололошка лишь качнул головой в знак приветствия и бросился принимать еду. – Слушай, дружище, должен тебя предупредить. Информация с достоверного источника: сегодня будет обход. Напоминаю правила: не шуметь, не паниковать раньше времени, не отдавать себя живым, либо не отдавать себя вообще. Если вломятся – прыгаешь в окно. – Несложные правила, который пианист знал как свои пять пальцев, ведь каждое утро перед осмотром он выслушивал мини-лекцию от мужчины, и на самом деле был благодарен и воодушевлен героизмом этого человека. Помимо Лололошки, Джодах в других квартирах тоже прятал евреев, а между прочим, это было наказуемо. Наказанием служил расстрел провинившегося и его семьи, но была ли у мистера Ави вообще семья? А ведь Ло и не знает, может, семья мужчины – это и есть те евреи, которых он прятал и о которых заботился? – Джодах, как поживают Ашра и Сан-Фран, если я не ошибаюсь, ты их тоже взял себе под крыло? – тихо проговорил Лололошка, смотря в пол. – Не переживай. – Взгляд пианиста тут же поднялся до глаз Ави. – Они справляются, хоть и достаточно молодые. – Будто в комнате стало теплее, но только тепло исходило из сердца. Ло был бы ужасно рад знать, что всё хорошо. Ашра и Фран были еще детьми, лет 16–17, конечно, им было страшно, но их самостоятельность грела душу. Надежда не мертва. Вскоре после короткой, но дружеской беседы, ушел и Джодах. Ло снова остался один наедине с его самой главной зависимостью – музыкой. Ни минуты он не мог просидеть без нее. Часто представлял, как играет сам или же другие. Пару раз пролетела мысль: «Ничего не будет, может, подумают на соседний», но здравая мысль не отступала так просто: «Ты умрешь, Лололошка, тебе нужно молчать». Он молча сидит уже безумно, смотря на пианино… Одна мелодия, всего одна, и его сердце будет спокойно. Лололошка возвращается к открытому пианино, словно охваченный чужими чарами. Руки сами тянутся к клавишам, а мысли переплетаются, будто ноты, создавая мелодию. Легким касанием руки музыкант начинает свою терапию. Его пальцы, огрубевшие от холода, ложатся на клавиши. Сначала он едва касается их, извлекая тихие, призрачные звуки — мотивы Шопена, смешанные с чем-то своим, тоскливым и ломаным. Но постепенно музыка захватывает его. Он забывает о патрулях, о повестках, о висящих на столбах приказах. Это не просто музыка, это его крик. Мелодия становится резкой, быстрой, как пульс человека, бегущего по минному полю. Звуки рикошетят от потрепанных бетонных стен. Он играет так, будто каждый аккорд — это выстрел в сторону тех, кто превратил его жизнь в руины. Его шарф соскальзывает с плеча, но он не замечает. Уже ближе к концу игры слышится громкий стук в дверь, прерывающий всю гармонию, царящую в воздухе. Лололошка испуганно дергается и лажает в клавишах. Стук продолжается и медленно увеличивается в громкости. Если первые попытки были негромкими, то следующая была более навязчивой, громкой, даже противно громкой. Лололошка медленно начал вставать со стула. «Может, они подумают на соседей, или это вообще не они?» Этот «вынужденный оптимизм» пытался спасти нервную систему. На самом деле внутри все кипело, и уже после третьего стука, который, казалось, сломает дверь, было принято решение бежать в окно. – Ist hier jemand? Ich hörte Geräusche, kommt heraus! – резкий окрик на немецком разрезает тишину, как нож — холст. Лололошка замирает. Последняя нота – высокая, пронзительная – еще дрожит в морозном воздухе, постепенно угасая. Он не оборачивается. Он смотрит на свои руки, оставшиеся на клавишах. В этом мгновении нет магии, нет силы, которая была бы способна заставить его исчезнуть во вспышке света. Есть только хрупкий двадцатилетний парень, у которого осталась лишь эта музыка. Стук сердца затмевает все остальное. Лололошка закрывает глаза. Он не бежит. Он не прячется. Он медленно нажимает последнюю, самую низкую клавишу, заставляя рояль издать глубокий, рокочущий звук, похожий на раскат грома. «Если я умру сегодня, – думает он, – то пусть это будет под звук этой ноты, а не под их приказы». В дверь начали ломиться. … За дверью стоял юноша, практически мужчина, в идеально подогнанном мундире СС гауптштурмфюрера ,но носимый с некоторой небрежностью, которая подчеркивала его статус «неприкасаемого» гения. Вместо стандартного галстука под воротником виднелся шелковый платок приглушенно-оранжевого цвета – его личный «фирменный» штрих, идущий вразрез с уставом, будто выражая свой немой протест правилам. Длинное кожаное пальто, расстегнутое, несмотря на холодный варшавский ветер, хлопало по голенищам его идеально начищенных сапог. Это был всеми известный Джон Дейви Харрис. Популярный в кругах варшавских немцев человек. Он был известен своей индивидуальностью; на самом деле, его ни капли не интересовала политика Гитлера. Он здесь ради «научного интереса» и чувства собственного всемогущества, а за этими словами стоял более глубокий мотив в сердце немецкого гения – месть. Конечно, это не единственные причины уважения к Харрису. Всех солдат удивлял подход гауптштурмфюрера: он не заходил сразу, стреляя, разговаривая с жильцами, как с собаками. Юноша действовал хитрее. Медленно шагая по квартире, пока солдаты осматривали ее, он мог спокойно обратиться к полькам и завести «дружескую беседу», которая, разумеется, таковой не была. «Знаете, – говорит он, обращаясь к испуганной хозяйке-польке, – акустика этого здания несовершенна. Здесь есть пустоты, которые не предусмотрены планом. А я очень не люблю архитектурные излишества… особенно те, что потребляют кислород без моего разрешения». Ему нравился этот испуг и тревога жильцов, особенно когда их глаза начинали бегать. Глаза – зеркало души, именно поэтому Джон носил очки с легким оранжевым отливом линз. Сейчас мистер Харрис с солдатами стоял у двери, в которой, по идее, никто не должен был жить, но все отчетливо слышали мелодию оттуда. Солдаты обошли юношу и начали долбиться в дверь, а Джон будто потерялся в мыслях. Впервые сделав паузу в своих математических расчетах. В его голове, за барьером из холодного расчета и формул, вспыхнуло воспоминание. Оранжевое солнце – не то, что сейчас светит над Варшавой, а другое, теплое, почти нереальное. Огромная библиотека, заваленная чертежами. И голос. – Джонни, послушай, – шептала Саша, не отрываясь от своих расчетов. – Если переложить структуру этого кристалла на звук, получится вот так… Она напевала эту самую мелодию. Тонко, едва слышно, вечно витая в облаках своих и его идей. Она была единственным человеком, чей интеллект он признавал равным своему. Её голос всегда звучал как что-то неземное – она напевала гармонию мироздания. Джон закрыл глаза. На секунду маска высокомерного гауптштурмфюрера дрогнула. В этом гнилом мире, полном «челядей» и «высших рас», только эта мелодия была настоящей. На мгновение он снова стал не офицером СС, а тем самым гениальным мальчиком, чья сестра была его единственным отражением. «Какая ирония. Попытка вызвать жалость через эстетику? Или просто глупость?» – Джон усмехнулся своим же мыслям. Слух порезала резкая, неправильная нота, ломая всю мелодию. – «Какой фальшь! Я очень не люблю, когда нарушают чистоту эксперимента». Дверь наконец-то выбили. Мистер Харрис медленным шагом первым вошел в квартиру, ожидая увидеть трясущихся от страха и глупости хозяев, но перед ним оказался лишь юноша. Лололошка… Точнее, был. Дейвисон рванул в окно, показывая кулак немецким солдатам, что было очень смелым решением. – Каков наглец! Неужели новая переменная? – тихо пробубнил себе под нос на немецком Джон и, растолкав солдат, побежал на улицу за беглецом. Холод ударил в лицо. Ло свалился со второго этажа, но остался жив, хоть и с болью в ногах, он остался верен своим словам. Живым они его не возьмут.