Червивое

Антон перестал что- то понимать на четвертый месяц учебы.  Весенняя пора с ее манящим, но еще не ласково греющим солнцем, щебетанием только что вернувшихся перелетных птиц и навязчивой дробной трелью капели излучала благость и беззаботность — то, чего не Антон не испытывал уже давно.  И дело даже не в школе - шутка ли, всего три месяца в десятом классе, а уже есть друзья, знакомые, какой-никакой авторитет в параллели - «Тоха» на это жаловаться не мог.  «Тоха» - это и причина достойной репутации, и причина всего остального.  До этого его так никто не называл: «Тоша» он часто слышал от Оли, навязчивое «Антошка» забылось с детского сада, а первая приходящая на ум рифма на букву «Г» попортила ему немало крови в средней школе.  «Тоха» впервые слетело с губ Ромки декабрьским вечером, также непринужденно, как и семиэтажные матерные домики, которыми Пятифанов до этого успел его покрыть за первый месяц в школе.  Антон тогда посмотрел настороженно, но ничего не сказал - промолчал, разрешил кличку.  Вообще трудно было возразить человеку, который всего полчаса назад мутузил тебя по чем лиха стоит в снежном сугробе, а теперь с напускным спокойствием закуривал рядом, кидая нечастые быстрые взгляды исподлобья, — так новая форма прилипла к Петрову, а он будто и не хотел ничего с этим сделать.  Все-таки путь от врагов к примирению, а от примирения - к странным отношениям, которые у Антона язык не поворачивался назвать дружбой, они прошли слишком быстро. Может, в этом и была причина всего. Может, надо было отмудохать Ромку в этом сугробе до болючих гематом, а потом, крича и воя, получить от него такие же, чтобы сейчас не пилить бесцельно взглядом спину Пятифанова, откинувшегося на спинку стула, уронившего карандаш, который он полез доставать с тихим «бля», кидающегося взгляды на часы над доской, отвлекшегося на стаю грачей, замеревшего в профиле, на секунду позволив Петрову увидеть его… Антон сам себе напоминал червивое яблоко.  Снаружи абсолютно обычное, натертое, холенное, а внутри разъедаемое чем-то инородным, чья природа не известна, но урон невосполним, чем-то гадким, склизким и мерзким, мешающим жить и свербевшим где-то в области горла, вызывая бесконтрольные приступы чесотки каждый раз, когда Ромка появлялся в зоне видимости.  Сначала получалось списать это на приступы ненависти, потом - на недоверие, но когда Ромка Антону  начал не ухмыляться своим напоминающим звериный оскалом, а улыбаться - во все тридцать два, безудержно и весело, а иногда, еще реже,  — чуть-чуть приподнимать уголки губ, донельзя нежно, как казалось Петрову, демонстрируя спокойную почти что ласковую улыбку -  аргументы у Антона закончились.  Сука.  «Червь» в горле оживал, начинал двигаться, не жалея скорости, набирал темп и наворачивать круги со скоростью гоночного болида, и вот Антон уже обнаруживает себя избегающем общества Пятифана, чтобы в который раз не придумывать объяснения своему поведению. Ромка заметил скоро, напрягся, но к удивлению Петрова ничего не сказал, просто посмотрел: не злобно, не рассерженно, а до смешного так обидчиво и расстроенно, что Антон не выдержал и сдался - на радость «червю».  Прошел еще месяц, снежное влажное месиво исчезало с дорог, зеленые листья уверенно заняли свои места на кронах деревьев, а солнце, осмелившись, раздаривало жар лучей на весь мир — тогда только Петров додумался сложить два и два.  «Тоха» в устах Бяши никакого значения не имело, но стоило произнести это Ромке - и сердце редко, ну иногда, ну может слегка, всегда, сука, всегда  успевало пропустить удар, уши предательски краснели, а горло напоминало о себе уже привычной болью. Все отговорки в миг стали еще бессмысленней, голая и от этого  жестокая правда обрушилась на мир Антона как ушат холодной воды, на ту часть разума, которая отказывалась верить до последнего, хотя поздняк метаться - яблоко то все равно сгниет.  Пятифан - хороший товарищ, Пятифан не слепой, видит, что Тоха ходит бледным и осунувшимся, все чаще ищет поводы уйти пораньше, все чаще при встрече взглядов свой уводит первым, поспешно и как будто стыдливо, — и Ромка действует как всегда по-своему прямо, он  приобнимает, хватает, чаще жмет руку, одобрительно хлопает по плечу, даже позволяет себе пару раз взъерошить волосы, при этом всегда глядя в глаза: «Тоха, все нормально ?». Теперь уже Антон - это червь, теперь он мечется, не зная, что делать дальше на волоске от смерти, и выхода у него нет, кроме как на бешеной скорости продолжать рыть вокруг себя, искать и искать выход, пока не откусили голову — да только ему известно, что рано или поздно яблоко съедят, рано или поздно доберутся.    Парадокс, но именно чувство абсолютной безысходности рождает решимость. Антон не дурак, Антон все понимает, он ни на что не надеется - но выхода и правда нет. Первого мая Ромка выводит Тоху на прогулку к реке: теплый ветер, дует им прямо в лицо, пышная зеленая крона ивы перекрывает им вид на закатное солнце, которое отражается розовыми пятнами на тихой воде, в котором уже слабой тенью виден круг луны. Пятифанов с наслаждением вдыхает воздух, запрокидывая голову, а потом смотрит на Петрова как всегда глаза в глаза и улыбается — чуть-чуть приподнимая уголки.  Антон целует его резко, не дав шанса даже опомниться,  держа руки у Ромки на предплечьях, целует, забывая дышать, растягивая эти секунды наслаждения и торжества, как можно дольше, — перед смертью не надышишься.    «Рома, не тяни» Горло будто разорвется от боли, голова кружится от тошнотворного страха, он только усилием воли заставляет себя обхватить верхнюю губу, потом нижнюю, обнаглеть и коснуться кончиком языка другого кончика языка. Антон знает, что произойдет в следующие секунды, он не тешит себя ложными ожиданиями.  «Рома, не разочаруй меня»  Антон готов поклясться, что чувствует, как на секунду чужие губы, слегка дрожа, прихватывают его собственные.  «Рома…» Кулак прилетает Тохе точно в цель - прямо в адамово яблоко.