Большая семья Канафинвэ Макалаурэ

      Кано, как всегда, появляется в Имладрисе будто не сразу, будто не весь.       Уже прозвучала его первая звонкая песня, еще сверху, с перевала, — и каждый, кто ее услышал, радостно встрепенулся, а близнецы сорвались навстречу (себя Элронд удержал: первый лакомый кусочек оставляют детям, даже если дети совсем взрослые). Уже распотрошен мешок с диковинками, которые Кано всегда привозит с собой, на этот раз — с востока, из-за моря Рун. Уже отшумел первый пир, торопливый и веселый, когда без всяких напоминаний Эленвен, грозная и бережливая владычица кухонь, достала из кладовых лучшие припасы. И первый вечер в каминном зале с Маглоровой арфой промелькнул, как один миг, и первая ночь, когда Кано обосновался в своих комнатах, — а Келебриан, мягко и тепло прильнув к боку Элронда, пробормотала удовлетворенно: «Наконец-то ты спокоен, снова все в гнезде».       Но по-настоящему приезд Кано начинается на следующее утро, когда долина вся еще в синих тенях и тумане, и только с любимой башенки Элронда видно, как самые высокие ели на западном склоне ярко зеленеют в солнечных лучах, — тогда они с Кано, не сговариваясь, встречаются во дворике с фонтаном-Салмаром и уходят из усадьбы в лес. Заморозков еще не было, но воздух свеж до того, что кажется сладким. Сначала, перейдя реку, они идут по широкой дороге вдоль потока, потом сворачивают выше по склону, мимо сжатого поля и пастбища, на котором уютно лежат лошади, потом ныряют под первые буки и дубы. К тому времени солнечные лучи уже добираются и сюда, и рифленые буковые листья вспыхивают всеми оттенками от золота до багреца, а побуревшие дубы кажутся покрытыми благородной патиной. Кано останавливается, вдыхает полной грудью, а потом выдыхает — долго, одобрительно, со счастливым «Хххо-о-о…»       Только теперь Элронд разрешает себе поверить: Кано здесь.       Под ветвями пахнет влагой, лесной прелью и грибами. Они продолжают путь всё выше, по извилистой тропке или прямо по склону, устланному листвяным ковром. Кано, как ребенок, всё хватает Элронда за рукав и указывает то на одно дерево, то на другое:       — Гляди, это же наша Старая Рябина! Снова вся в ягодах, никто еще не обклевал… А этот вяз я помню — что это, молния в него ударила? На стволе след… А мой любимый бук, смотри, совсем не изменился, такой же стройный — а вот муравейник под ним, похоже, рос за него, давай обойдем подальше, чтобы нас не съели!.. А это… Подожди, здесь же был молодой дубок, куда вы его дели, Элерондо? Признайся, ты велел его выкопать, а на его место посадить этого великана?       «Тебя давно не было, Кано. Сколько бы тебя не было — это давно», — думает Элронд, но вслух говорит:       — Ты их все помнишь наперечет…       — Как же не помнить. Они такие красивые. В любое время года красивые, но осенью… Это даже нечестно — приезжать сюда в листопад. Ты погляди!       Тропка как раз выводит их на прогалину, где деревья расступились, открывая вид на по-осеннему яркую долину. Восточная ее часть еще лежит в бархатной утренней тени, над рекой тянутся последние полосы тумана, но Дом, со всеми мостиками, башенками, флигелями, арками и двориками, уже позолочен солнцем, и полупрозрачные дымки вьются над трубами, и сияют поодаль ослепительно-белые полотнища водопадов.       Элронд, однако, глядит не на Имладрис, а на счастливое лицо Кано. Можно молчать, но что-то заставляет Элронда поделиться:       — Я так рад, что ты исцелился от тоски. Я даже в детстве не помню у тебя такого любовного интереса к деревьям. Ты говорил, что это твои младшие были прирожденными лесовиками, а вы с Майтимо — нолдор камня и ветра. А сейчас ты радеешь за каждый муравейник.       — Ой, никому в прошлом не запрещено говорить пафосные глупости, — с улыбкой отмахивается Кано. — А насчет муравейника ты не шути, Владыка Элронд. Это не муравейник, а целая крепость Врага! Уж за ним-то следить надо!       Кано смеется так хорошо, что Элронду не страшно сказать:       — Я боялся, что ты не оправишься после… Эрегиона. Ты появлялся всё реже, уходил всё дальше. Ты мог не возвращаться и век, и два, и я не представлял, где тебя искать.       Элронд знает, что говорить такое не следует, но душа слишком крепко запомнила когда-то, что Кано можно говорить всё.       И ничего страшного не случается. Улыбка Кано не гаснет, хоть и становится смущенной. Он притягивает Элронда к себе и обнимает.       — Прости меня.       — Ну что ты, ты же не виноват. И главное, ты поправился! Ты давно уже снова живешь… Это ведь Глорфиндель помог тебе?       — Глорфиндель? — Кано чуть отстраняется. Элронд поясняет:       — Я помню, ты долго говорил с ним наедине, когда вы впервые здесь встретились. Очень долго, меня это даже встревожило. Но ты будто воспрянул после этого.       — Да, наш героический друг умеет поднимать дух, — Кано по-доброму усмехается. — Кстати, я вызвал твоего Глорфинделя на поединок.       — Что?..       — Я видел, у вас в этом году чудесные желтые яблоки, и пахучие — страсть! Испечем с ним по пирогу, как в Амане пекут ваньяр — и как нолдор. А вам придется выбирать победителя.       — А нам придется, как всегда, распустить пояса, — притворно вздыхает Элронд.       — Кстати, ты еще не укрывал виноград? — вспоминает вдруг Кано.       — Нет еще.       — Можно мне будет помочь?       — Ну что ты спрашиваешь!       С некоторых пор Кано стал болеть душою за Элрондовы попытки развести виноград в Имладрисе: помогает с лозами, привозит издалека новые черенки, а главное, делится ценными приемами, которые помнит по Таргелиону — там, в такой же теплой и укрытой от ветров долине, когда-то с увлечением растил виноград его брат Карнистир.       — Хороший в этом году урожай?       — Мы заложили в погреб две бочки, — не без гордости отвечает Элронд.       — Да ты что! — лицо Кано вспыхивает радостным изумлением. — Я едва успел привыкнуть, что ягод стало вырастать чуть больше, чем детишкам угоститься, — а уже две бочки!       — Было жаркое лето.       — Да вам пора завести настоящий пресс!       Элронд не спорит, и Кано, быстро прикинув что-то в уме, предлагает:       — Я могу сделать за зиму крепкого красавчика. С червячным механизмом!       Мудреные слова «червячный механизм» Кано так явно смакует, что Элронд смеется. Кано смеется тоже, и бледно-желтые листья березы трепещут, будто вторя ему.       Кано снова дома.        

* * *

      Каждый приезд Кано — это свежие рассказы и песни, потому что его, любопытного и неутомимого, всё время заносит в разные уголки Средиземья. На этот раз он ведет речи о своем длинном путешествии на восток, и в каждый из вечеров в каминном зале находит, что будет интересно тем или иным обитателями Имладриса: про путь через Мглистые горы и северо-восточные пустоши, про спуск по Келдуину в маленькой лодке, про незнакомые взгорья и степи, про диковинные обычаи дальних народов, их странные одеяния и украшения, чудную кухню и занятные наречия, про коневодство и добычу земляного масла, про судоходство на море Рун, про то, как времена года сменяют друг друга на его берегах, про легендарных чудовищ, якобы обитающих в его горько-соленых водах, и про то, какие невероятные слухи и сказки доходят туда из краев еще более дальних.       За закрытыми дверями Кано рассказывает больше и без цветистых преувеличений — рассказывает в том числе такое, что следует знать Элронду как одному из правителей эльдар. О самом важном из принесенных Кано вестей и слухов Элронд всегда пишет Кирдану, Трандуилу и Галадриэль с Келеборном. Но в целом после страшной последней войны в Средиземье спокойно и благополучно.       Элронду давно хочется посадить Кано за большое и подробное землеописание. Уже сейчас Кано мог бы составить полезный труд, который стал бы жемчужиной библиотеки Имладриса. Эрестору тоже этого хочется, он даже готов рассмотреть вариант с кандалами. Но Кано всё откладывает — говорит, что намерен увидеть побольше далеких земель, а пока просто рассказывает свои причудливые истории.       И конечно, из каждого путешествия он приносит новые песни. Его никогда не нужно просить спеть дважды, своим даром он делится щедро и не чинясь. Поет Кано что угодно, запас музыки в его памяти колоссальный, и он постоянно его пополняет. В этот раз он привез особенно непривычные уху, но красивые напевы, однако охотно перемежает их всем, что попросят слушатели.       Поет он и много аманского, такого, что еще в детстве Элронда звучало чарующе старинным. Для этого Кано не так давно завел в Имладрисе особую арфу, которая, как он уверяет, звучит точно как в Валиноре. Глорфиндель, если его спрашивают, с готовностью подтверждает, что так оно и есть. Добр Глорфиндель со всеми, потому что это Глорфиндель, но с Кано он особенно бережен и даже, пожалуй, нежен. Элронд сам не может сказать, почему, но иногда ему кажется, что Глорфиндель будто приглушает свой свет, давая сиять Кано.       Впрочем, состязание в искусстве яблочных пирогов, как и следовало ожидать, заканчивается вничью — отступать Глорфиндель готов только до известного предела.        

* * *

      Когда осень сменяется зимой и на каменистых равнинах к северу от Долины прочно ложится снег, Кано и близнецы затевают большую охоту на волков. Элронд не знает, чья это идея — все трое как заядлые звероловы друг друга стоят. По временам своего детства Элронд помнит Маглора как опытного охотника, пусть тот неизменно говорил, что ему далеко до Тьелкормо и Амбаруссар. Но когда в первые годы в Имладрисе Элронд попробовал развлечь его охотой, Кано виновато улыбнулся и сказал: «Знаешь, это смешно, но мне не хочется убивать». И хотя Элронд тоже не любитель охоты, нынешнее боевитое воодушевление Кано нравится ему гораздо больше того нездорового миролюбия.       В подготовку Кано окунается с головой, и готовятся они, как к военному походу: полторы дюжины охотников, луки, копья, шатры и припасы. Элронд сомневается, что расплодившиеся волки стоят такого внимания, но отнюдь не возражает — мало ли кто еще может спуститься с северных предгорий.       Наконец седым инистым утром все собираются проводить охотников. Когда Кано взлетает в седло, он кажется едва ли не ровесником Элладана и Элрохира. Глаза его сияют недобрым светом, не сулящим волкам ничего хорошего. Близнецы рядом с ним похожи, должно быть, на спутников Оромэ. Только кудрявые собаки в веселых рыжих и черных пятнах, снующие между лошадиных ног, вносят в грозное и прекрасное зрелище нотку бестолковой радости.       Когда все эльдар в сборе, Элладан дает сигнал отправляться. И даже Арвен, которой охота чужда еще больше, чем Элронду, почти с завистью смотрит вслед многоголосой цепочке всадников и собак.       Возвращаются охотники через десять дней, шумные, румяные и голодные. Лошади нагружены серебристо-серыми переливчатыми шкурами, но и съедобной дичи набили изрядно: Элронд видит целые связки зайцев, фазанов и куропаток. На кухне закипает работа, ледники и коптильня готовы принять добычу.       — Я сложил хвалебную песнь о беспримерных подвигах твоих сыновей, Владыка! — объявляет Кано, едва спешившись. Героические сыновья при этих словах обмениваются отчаянными взглядами и пытаются спрятаться друг за друга. Но вечером хохочут вместе со всеми, слушая охотничьи байки, положенные Кано на музыку.       Кано дома.        

* * *

      Элронд рад каждому, кто приходит в Имладрис, и любит каждого, кто здесь остается. Но самых близких, проросших в глубину сердца, у него немного. И большое счастье — видеть их вместе.       Элронд заходит с книгой в мастерскую Арвен (они с дочкой любят сидеть рядом, каждый занимаясь своим делом) и застает там Кано. На большом столе для раскроя лежат несколько отрезов ткани, а Кано с Арвен склонились над ее сундучком с шелками для вышивки. Элронду они только улыбаются и снова погружаются в любование сокровищами.       Арвен достает из сундучка нитки и раскладывает на столе, а Кано чуткими пальцами перебирает разноцветные мотки. От свежего снега за окнами в комнате светлым-светло, и яркий шелк под его руками словно светится сам — лазурным, алым, золотым. Элронду кажется, что Кано тянет зарыться в мягкие нити носом, но он сдерживается.       — Кано, подбери мне нитки для яблоневого цвета. Вот отрез маме на платье, буду его расшивать, когда закончу плащ.       Кано гладит голубой крашеный лен.       — Какой нежный цвет, как весеннее небо. К лицу Келебриан. Давай посмотрим…       На полуразвернутый кусок ткани ложатся отобранные нитки, оттенки белого, розового и серовато-голубого. Две темноволосых головы склоняются над ними, почти соприкасаясь. У Кано волосы темно-каштановые, у Арвен — черные едва не в синеву, но у обоих — блестящие как шелк, и Элронду хочется погладить и те и другие.       — И вот этот, светло-серый с прозеленью, для чешуек, которые закрывают бутоны. Помнишь, они покрыты серебристым пушком, как инеем?       — Да!       — Я бы взял вот эти. Но мастерица — ты, решение за тобой.       Арвен чуть краснеет от похвалы. Она уже взрослая и на самом деле шьет и вышивает превосходно, но признание Кано ей до сих пор приятно.       — Я с тобой согласна.       Арвен складывает в отдельную коробочку нитки, отобранные для будущей работы, а остальное многоцветье убирает обратно в ларец. И снова садится за большие пяльцы у окна, где натянут почти готовый плащ — его, Элронд знает, она хочет подарить дедушке Келеборну.       — Можно мне посидеть с вами и посмотреть, как ты вышиваешь? — спрашивает Кано.       Арвен делает вид, что раздумывает.       — Если мы не помешаем папе. Потому что ты будешь рассказывать сказку.       Папа уверяет, что сказка ему никак не помешает, и устраивается слушать с такой же готовностью, как и Арвен. Кано начинает историю про то, как храбрый юноша расколдовал деву, спящую волшебным сном. Элронд глядит на склонившуюся над пяльцами дочь, на ее проворно мелькающие руки, и думает, что если бы ей достались волосы Келебриан, она, должно быть, сейчас была бы похожа на Мириэль.         

* * *

      Отношения Кано с ручным трудом, которым так прославилась его семья, — непростые. Умел он многое с детства, еще большему научился за долгую жизнь, и был трудолюбив и упорен, но истинный огонь в его сердце загорался от иной работы. «Из всех металлов я люблю ковать только золото, и то — иносказательное!» — смеялся он когда-то. Это не изменила даже жизнь в Ост-ин-Эдиль.       Но со временем кровь дала о себе знать, и Кано всё же стал завсегдатаем имладрисских мастерских. Он как будто открыл для себя вкус к тому, чтобы делать руками осязаемые вещи. Из своих странствий он нередко приносит новые идеи, и мастерам с ним всегда интересно.       И сейчас, не торопясь, но и не откладывая, Кано берется за новый пресс для винограда. Сначала он увлеченно чертит в библиотеке, по всем правилам нолдорской старинной науки, привезенной из-за Моря, а потом просит Хелладира уделить уголок в его большом хозяйстве, чтобы столярничать и слесарничать.       К середине зимы творение Кано готово, и он с гордостью представляет его Элронду и всем любопытствующим в каминном зале.       Пресс с червячным механизмом выглядит не так уж пугающе: щелястый бочонок, установленный внутрь мощной деревянной рамы, а сверху — крышка на толстом металлическом стержне с резьбой. Если вращать длинную ручку-крестовину, крышка опустится в бочонок, давя содержимое, а сок будет стекать в поддон с носиком для слива. Дерево гладкое, без резьбы — пресс ведь надо будет часто отмывать от виноградного сока, — но форме и пропорциям Кано явно уделил внимание. Прочное приспособление не выглядит изящным, но его обводы радуют глаз. Возможно, на одной из металлических частей в неприметном месте отчеканено клеймо с восьмиконечной звездой.       Свежего винограда зимой, разумеется, нет, и для проверки пресса Кано засыпает внутрь целую корзину яблок. Крышка опускается плавно, но неумолимо, слышится вкусный влажный хруст. Элронд подставляет кувшин, и бледный мутноватый сок льется в него бодрой струйкой.       С кухни приносят кружки, и когда пресс иссякает, Элронд разливает стремительно темнеющий на воздухе напиток, кисло-сладкий, пахучий. Кано провозглашает:       — За виноградарство и виноделие в Ималадрисе!       Кружки глухо стучат. Новый пресс, так хорошо себя показавший, осматривают и оглаживают. Вощеное дерево тускло блестит в свете живого пламени. Кано тоже сияет — радуется, что сделал для них такую полезную и хорошую вещь.       — Ну что, господин мой Элронд, принимаешь работу? — спрашивает Келебриан с лукавинкой. — Но прежде чем ответить, не забудь, что этот пресс лишит нас зрелища Глорфинделя, который танцует в чане с виноградом в одних подвернутых штанах!       — Я готов танцевать и вокруг пресса! — живо откликается Глорфиндель.        Все смеются, и Глорфиндель тоже. Но вернувшись к нему взглядом чуть позже, Элронд замечает, что тот смотрит на радостного Кано, и в глазах у него тревога и жалость.        

* * *

      Элронд находит Кано в библиотеке, в скриптории. Сначала Элронд думает, что Кано пишет словарь и грамматику прирунских наречий — он с увлечением засел за эту работу, покончив с прессом. Но нет, сейчас перед ним большой лист бумаги, разведенная цветная тушь и несколько по-особому заточенных перьев. С черновика, набросанного на грифельной доске, Кано переписывает своим четким почерком какое-то генеалогическое древо.       Элронд подходит и с разрешения Кано рассматривает работу. В изящных рамках, соединенных линиями — имена эдайн. Длинная череда правителей Нуменора и, куда короче, — Арнора и Гондора.       — Для кого ты это делаешь?       — Для Эрестора, — Кано встает и с наслаждением потягивается. — Он хочет повесить на стену в комнате для занятий. Это его последняя надежда на то, что дети Имладриса всех их запомнят.       Можно промолчать. Поблагодарить за труд. Полюбоваться красивым начертанием тенгв. Но Элронд пришел не за этим. Не отводя взгляда, он говорит:       — Нет. Для кого из мертвых?       Улыбка уходит из глаз Кано.       — О чем ты?       — Глорфиндель рассказал мне, о чем вы говорили тогда, в первую встречу в Имладрисе. Ты спрашивал его, каково это — быть мертвым.       Кано поднимает брови.       — А разве хоть кто-нибудь его об этом не спрашивал? Довольно очевидная тема для первой беседы с тем, кто вернулся из Чертогов Мандоса. Глорфиндель, кстати, на редкость терпелив.       Элронд медлит с ответом. Может быть, стоит отступить и не настаивать? Но ему кажется, что возможность разделить с кем-то правду пойдет Кано на пользу. Элронд собирается с духом и продолжает:       — Глорфиндель рассказал тебе, что фэар в Чертогах, если желают, могут видеть события в Арде. Видеть будто издалека, глазами тех, кому они были дороги. Кому ты показываешь сейчас эту каллиграфию?       Кано отворачивается к окну. Элронд ждет. Когда Кано оборачивается снова, его лицо — мягкое и слегка виноватое. Элронд рассудил верно: Кано не сердится. Но ему нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что его секрет стал известен. Элронд гладит его по плечу.       — Майтимо, — решается вдруг Кано. — Как же ты не догадался, Элерондо? Хотя откуда тебе помнить его как каллиграфа… Он в Валиноре был большим мастером. А еще, знаешь, для Карнистира. Он всегда интересовался людьми сильнее всех из нас. Ему это может быть любопытно.       Элронд кивает. Он чувствует, что Кано хочется выговориться, и спрашивает:       — Как ты к этому пришел?       Кано собирается с мыслями.       — Я… я ужаснулся тогда: что они увидят, если попробуют взглянуть на мир живых через меня? Унылый его клочок, куда мне хочется забиться и сидеть, как сыч в дупле? Тогда я решил сделать свою жизнь такой, чтобы им было радостно смотреть. Стараюсь делать то, что им нравилось — каждому из них. Ищу что-то новое, что им может быть любопытно. Или напоминаю то старое, что они любили. Понимаешь?       Кано смотрит тревожно, словно боится, что Элронд поймет неправильно. Элронд находит силы кивнуть.       — Понимаю. И ты чувствуешь их присутствие?       — Нет. Этого и нельзя. Им запрещено влиять на живущих — всё равно, к лучшему или к худшему. Они не могут себя проявить. Иначе их не пустят.       — Тогда, может быть… — Элронд обрывает себя, но Кано догадывается, что он хотел сказать.       — Да, может быть, — говорит он спокойно. — Может быть, никто и не смотрит моими глазами. Но я решил жить так, как будто смотрят. Если хоть однажды так случится и я порадую кого-то из них — это будет не зря.       Элронд не может больше прятать беспокойство.       — Это же тяжело — жить за семерых… восьмерых? девятерых? Это же… неподъемно.       — Да я не считаю, за скольких… Элерондо, я ведь не притворяюсь. Мне на самом деле всё это в радость. Я не обманываю никого.       — Но это не твоя жизнь. Ты всё время делаешь то, что ради себя одного не стал бы. А как же ты сам? Чего ты хочешь для себя, а не для них?       Кано молчит.       — Кано?..       — Для себя — я живу для них, — тихо отвечает он. — Это то, что я хочу.       — Кано!..       — Не бойся! — Кано делает шаг и обнимает Элронда. — Всё хорошо, Элерондо. Со мною всё хорошо. Это — настоящее.       Элронду так хочется поверить. Но он выговаривает в темные, пахнущие камином волосы Кано:       — Ты сейчас обнимаешь меня — для кого? Для Майтимо?       Кано вздрагивает и крепче прижимает Элронда к себе.       — Нет, нет. Для тебя. И для себя, сердечко мое.       И Элронд медленно, очень медленно выдыхает. Зачем-то ведь дан фэар этот странный дар. Пусть нельзя узнать, пользуются ли им, но всё равно можно жить так, будто ты — проводник радости для тех, кто тебе дорог. И если задуматься, разве не все мы стремимся к этому, просто обычно — для живых?       Элронд отступает на шаг и смотрит Кано в лицо. Кто смотрит из этих глаз в ответ? Кто еще?       Кано мягко улыбается и гладит его по щеке, и Элронд улыбается тоже. У Кано свой путь к исцелению — куда длиннее и причудливее, чем Элронд считал раньше. Но, может статься, этим путем он идет не один.       А пока Элронд жив, у всех путников будет дом, куда можно возвращаться.