Правильно

      Оберточная бумага неприятно колется, но он все равно придирчиво приглядывается к листочкам у стеблей. Эта юная особа за кассой точно пыталась его надуть. И совершенно не разбиралась в цветах. И рука у нее была неумелая, грубая — кто ж так стебли обрезает? Ксавьеру было стыдно смотреть на ее потуги управиться с громоздкими лезвиями на удивление нелепого вида. Эх, если бы господин не запретил ему разгуливать с мечом...       В последний раз неодобрительно посмотрев на эту спекулянтшу, он оставляет положенные ценником бумажки на смешно разукрашенной тарелочке с бессмысленным набором глаголов на ней, и вышел. Стоило бы развернуться и уйти гораздо раньше, оставив это пропащее место и дальше загибаться без клиентов (наклейка «хорошее место» на двери очевидно врала столь же нагло, что и работница этого места), но у него не было времени искать другой магазин. Пришлось методично втолковывать необразованной представительнице профессии, что к чему. Выглядела та при этом на редкость несчастной, и Ксавьеру приходилось невольно говорить мягче и медленнее. В итоге убил на лекцию он сорок минут, и еще десять девушка укутывала его букет в разноцветные и прозрачные листы бумаги, уговаривая его, что если сложить мусор десять раз, то получится красиво. Он позволял себе уговариваться.       Что сложного в том, что в букет для друга должны идти белые хризантемы, альстромерия и диантус? Он чувствует, как от мыслей печет кончики ушей и прибавляет шаг.

***

      Как он и боялся, господин уже ждет его на месте. План прийти на полчаса раньше провалился из-за чужого непрофессионализма, но в итоге это его вина, что он был слишком взволнован собственными планами, чтобы предусмотреть это.       Су Хо нервно крутит отросшую челку, поглядывая по сторонам, и Ксавьер замирает шагах в пяти от него, случайно зависнув в слепой зоне с приросшим к небу языком.       Первое время сложно было окончательно привыкнуть к неуловимо-чужим чертам лица, пусть до последнего подрагивания щеки знакомая мимика и сглаживала эту неловкость. Но иное строение иначе отзывающихся на те же сигналы того же мозга мышц делало странным даже знакомую картинку. Он не должен был делать различий. Это благословение — узнать господина таким. С этим, пусть и кажущимся неприятно приятным, лицом он прожил большую часть своей жизни. Это было важно — Ксавьер хотел знать о господине все, каждую часть его личной истории, вклиниться в его жизнь плотно и надежно, чтобы тот не успел опомниться, прежде чем не осталось бы уголка, где не могло быть Ксавьера, но мог быть кто-то еще.       Он заставляет себя сделать вдох и шагает вперед.       — Я опоздал, — говорит он, протягивая букет слишком резко, зря доверяя нервным рукам. Су Хо утыкается в белые лепестки носом, повернувшись на звук, молчит пару секунд, а потом чихает.       — Что? — он аккуратно отодвигается и чешет лицо. — По дороге сюда ты уже схлопотал себе признание в любви? Боже, она ограбила цветочный? Я же просил тебя одеться попроще.       Ксавьер обиженно дуется, пихая букетом господина в грудь и первым заходит на крыльцо кинотеатра. Придерживает дверь открытой, но отворачивается, щурясь в противоположную от господина сторону.       Тот тупит еще немного, но, кажется, уже чисто для развлечения.       — Что? Ксавьер, уж не хочешь ли ты сказать, что это для меня?       Ксавьер косится на него, кусает губу и использует все, чему научился подле него.       — Даже не знаю. Ангел сказал мне подарить этот букет самому красивому и умелому человеку, которого я уважаю всей душой. Но, знаете, с некоторых пор я с небесами не в ладах. Так что букет достался вам. Вы проходите, господин? Кажется, на нас начинают смотреть.       Су Хо давится смехом, но послушно заходит внутрь, ловя его взгляд своими сияющими, довольными глазами. Ксавьер не может удержать улыбку.       Они, конечно, берут последний ряд, одно огромное ведро попкорна и два напитка. Ксавьер выпивает свой еще до того, как они заходят в зал, так что Су Хо незаметно подсовывает ему свой стакан тоже. Кроме того факта, что он чувствует ответственность, увлеченно тянущий газировку через трубочку Ксав кажется ему слишком очаровательным, чтобы лишать себя зрелища.       Ведро попкорна умащивается у господина между коленей, и кроме зависти это вызывает у Ксавьера приступы смущения каждый раз, когда он тянется за новой порцией. Он косится в скучающее лицо рядом и пытается просчитать в голове, какой момент должен стать их самым романтичным поцелуем.       Получается, что никакой. Сначала все идет хорошо: Су Хо находит на подлокотнике его ладонь и мягко сжимает, поглаживает пальцами каждую костяшку последовательно, но потом какой-то увалень, опоздавший на сеанс на полчаса, наступает господину на ногу и едва не садится на вожделенные Ксавьером коленки, испоганив своей задницей остатки попкорна, и Ксавьер едва не превращает их свидание в место преступления со смертельным исходом. Бедняга в итоге отделывается легким испугом и икотой, а Су Хо вытаскивает Ксавьера в туалет «охладиться».       Охладившимся Ксавьер себя не чувствует. Уж точно не когда его вжимают в кабинку туалета, усаживают на бачок, выглаживая узоры на шее и мягко касаясь губ. Ему бы хотелось, чтобы господин сделал это там, в зале. Обнял его со спины, развернул ладонями лицо и поцеловал. Тогда он растекся бы послушным воском, опустился на колени...       Он бы хотел, чтобы все видели, что господин уже слишком занят им, чтобы обращать внимание на кого-то другого.       Ему почти нравится приносить проблемы. Это заставляет Су Хо следить на ним, делает его постоянным гостем его взгляда.       Он проводит носом по щеке, вдыхая плохо изученный, но все равно до дурмана нравящийся аромат, смежает зубы по линии челюсти. Руки господина гладят его лопатки, забравшись под рубашку. Ксавьер никогда не застегивается под горло. Если застегнуться под горло, руки господина, пытающиеся погладить его шею, натягивают воротник, вжимаются в жилы, заставляя терять дыхание. Это не плохо, просто... В этом случае господин убирает руки, а это уже нехорошо. Почему-то Су Хо проще просунуть ладони под рубашку, чем расстегнуть ее и трогать Ксавьера полностью.       Они продолжают только дома. Су Хо отрицательно относится к попыткам Ксавьера склонить его к авантюрам. Раньше это было чем-то очень простым, но теперь, стоит только произвести спланированную атаку, как начинает отнекиваться и ворчать что-то о камерах, статьях и других сложных и страшных вещах, словно специально наказывает Ксавьера напоминанием, что ему, дураку, здесь не время и не место. Ксавьер злобно слушает, напрягается, впечатывает в поисковик неправильно складывающиеся слова, мурыжит ссылки. Это тяжелее, во много раз тяжелее, чем читать книги или учить приемы дома. Там все понятно. Тут — хочется рыдать от безысходности, неуместности, неумелости. Он смотрит на черные волосы, на прямую осанку, на грубые пальцы. Морщит рот и упрямее роется в сети. Он должен осесть здесь. Стать своим, ничем не уступать любому другому, кого Су Хо может найти себе на улицах всегда опасно людного города. Су Хо смог стать Ллойдом. И пусть Ксавьер даже близко не столь же хорош, он обязан оставаться опорой для этого человека.       Су Хо опирается о его плечи дрожащими ладонями, приятно сжимает пальцы, проминая мышцы, и Ксавьер очень легко и разочаровывающе просто проглатывает его полностью, скользит языком, сглатывая и втягивая щеки. Он не должен думать о лишних вещах. Господин здесь, с ним, все хорошо.       — Хорошо, — выдыхает Су Хо, тянет его за волосы, привычно опускается вслед на колени, гладит лицо, целует раскрасневшиеся губы.       Су Хо находит спиной кровать, Ксавьер аккуратно вползает следом, прижимается весь. Стучит зубами по косточке плеча, вылизывает, случайно забирается в подмышку и получает в нос от хихикающего, отпихивающего его коленом господина. Расстроенно облизывается, позволяет утащить себя лежать рядом и тает под гладящими, давящими весом руками, вздрагивает от примостившегося к его паху бедра, тащит мешающую одежду.       Су Хо задерживает темп, баюкая ладонью, горячо дыша под подбородком, и Ксавьер разрывается между попыткой жалобно проскулить и неконтролируемой требовательной дрожью в ногах. Су Хо смеется чему-то своему.       — Будь мы там, ты давно бы меня объездил.       Колкое, критичное, ядовитое, скатывается по губам господина. Тот прикусывает покрытую испариной кожу, словно змея запуская под нее жалящий яд. Ксавьер хрипло тянет ставший густым и холодным воздух, раздувая ноздри, сжимает запястья в тугие кольца из пальцев.       Давит на него, наваливаясь сверху, жмется, неудобно тычется косточками, несостыковывается коленками, пытается утопиться в плоскости груди. Уверенные твердые руки гладят волосы, и он зло кусает неглядя — из детской и необоснованной обиды, из истеричного желания закричать, что он это не обязательство, преследующее беднягу из той фантазии, которой оказался родной мир Ксавьера. Идеальный, как и сам Ксавьер, и такой же лживый и выдуманный. Он не замечает, как его пробивает нервная дрожь, как неверные пальцы туже смыкают объятия. Как кожа господина становится соленой не только от пота.       — Прости, — бормочет невнятно сверху. — Ну прости. Идиот я. Дурак. Не подумав ляпнул. Ну? Иди сюда. Иди.       Ладони утягивают выше, такие же дрожащие, такие же ненамеренно твердые, как и его, и это внезапно успокаивает не хуже неровного выдоха, осевшего на щеке. Лбу. Брови. Су Хо вертит его вверх-вниз, целуя размашисто, не попадая, не контролируя. Вжимаясь слишком плотно или едва касаясь кожи.       Ксавьер дышит этим до головокружения, а потом вытягивается, кошачьим движением сбоднув удерживающие руки, целует сам, как в первый раз аккуратно, уверенно, мечтательно. Успокоившиеся ладони находят свое место на его теле, сползают вдоль позвоночника, вырывают горячий вдох.       Они снова перекатываются. Су Хо легко подминает его под себя, и Ксавьер душит приступ паники стоном. Холодный электрический свет невыключенного компьютера подсвечивает уставшие, вымотанные городом лица. Черная челка щекотно мажет ключицы, когда Су Хо запальчиво целует, вдавливает пальцы в кожу, оставляя белеющие следы. Ксавьер жадно смотрит на них, словно голодный пес, гибко вскакивает, роняет на себя. Мнет губами кожу, туго втягивая в рот, царапает зубами до недовольного шипения сверху. Растирает покрасневшие пятна пальцами, вылизывает чуть более горячую кожу меток, жадно вспоминает линии одежды и не прикасается нигде, где может быть не видно.       Су Хо дергает горлом под его ртом, сглатывая, движется рвано, быстро, путает пальцы в липких от размокшего стайлинга волосах и притягивает плотнее. Накрывает собой и гулко стонет. Ксавьер ловит вибрацию на язык, мычит невнятно в ответ, двигает бедрами тяжело и скованно и сам не замечает, как расчерчивает предплечья господина горящими полосами из под обломанных где-то коротких ногтей.       Утром Ксавьер смотрит как заспанный и лохматый господин щелкает челюстью, зевая, чешет шею, лениво вертит ей от плеча к плечу, двигает лопатки до соприкосновения назад, сцепив ладони замком и заведя их за спину. С дрогнувшим сердцем смотрит как он плетется в ванную наощупь, не открывая глаз.       Падает обратно на кровать и наказывает себя — первые пятнадцать секунд асфиксией, оставшееся время отповедью у себя в голове.       Его прерывает все такой же сонный, но теперь еще и мокрый Су Хо, шлепающий влажными ногами с ванной к кухонному блоку и чешущий ляжку. Ксавьер знал, что в ванной есть зеркало, мимо которого нельзя пройти и не присмотреться. Он сам лично проверял.       Су Хо заваривает сомнительную бурду с чем-то вроде запаха кофе, и ничего больше не делает. Не ругает, не спрашивает, даже не смеется. Стучит ложкой и молчит, будто то, что сделал Ксавьер было чем-то совершенно обычным, нормальным, даже естественным. Будто не его шея горела от синяков и следов зубов. Будто не его руки покрылись корочками, как если бы он приручал дикого зверя. Будто он вовсе не стыдится выйти так на улицу. Будто никто здесь не обратит на подобное внимание, не задержит взгляд.       Стыд сменяется злой обидой, быстро растворившейся в первом глотке молочного кофе с тремя ложками сахара.       Су Хо смотрит на него поверх кружки смешливо, неверяще, добро, и Ксавьер разрывается чувством, которому нет в его мире названия.