Гриффиндорский дурак и его слизеринская совесть

Амелия Браун знала, что такое долг, с пеленок. Буквально — с пеленок ей уже читали вслух «Историю магии» Батильды Бэгшот, а в три года она впервые самостоятельно открыла книгу по рунам, просто проведя пальцем по странице. Магия всегда была для нее такой же естественной, как дыхание — и такой же интимной, как мысли, которые она никогда не спешила высказывать вслух. Ее семья, хоть и принадлежала к числу чистокровных, никогда не кичилась этим. Брауны вообще не кичились ничем. В мире, где Малфои мерились богатством, а Блэки — древностью рода, Брауны выбрали другую валюту: информацию и молчание. Они славились не золотом и не темными ритуалами, а умением хранить тайны и преданностью однажды выбранному пути — качеством, которое в глазах многих чистокровных выглядело почти старомодным. Отец Амелии, Эдмунд Браун, служил в Министерстве магии невидным, но важным клерком в Отделе тайн. Настолько невидным, что даже коллеги иногда забывали его имя. Но за этой неприметностью скрывался один из лучших аналитиков своего времени — человек, который умел смотреть на проблему со всех сторон и видеть то, что другие упускали. Мать, Селина Браун (в девичестве — дальняя родственница Паркинсонов, о чем в семье предпочитали не распространяться), занималась древними рунами и считалась одним из лучших расшифровщиков артефактов в Британии, хотя публиковалась редко и под псевдонимами. Они не одобряли политику чистокровного превосходства, считая ее вульгарной и, что еще хуже, глупой. «Кровь ничего не значит без ума и знаний», — любил повторять отец, заваривая вечерний чай. Но связи с «темными» семействами у них, конечно, были — куда денешься в чистокровном мире, где все так или иначе друг другу родственники или хотя бы знакомые через три поколения. Брауны умели лавировать: они не лезли в политику, не участвовали в сборищах Пожирателей, но и не рвали открыто с традициями. Их дом всегда был нейтральной территорией — местом, где могли встретиться те, кто в другом месте перерезал бы друг другу глотки, но здесь лишь молча кивали и расходились по разным углам гостиной. Сама Амелия росла тенью в этом доме, полном теней. Тихая, наблюдательная, она рано научилась читать не только книги, но и людей — по едва заметным движениям бровей, по паузам в разговоре, по тому, как отец сжимал трубку, когда речь заходила о Волан-де-Морте. В отличие от кузины Панси Паркинсон, которая визжала на каждом углу о величии Салазара Слизерина и требовала к себе внимания, как павлин, Амелия предпочитала наблюдать и делать выводы. Панси она немного жалела — та была слишком громкой, слишком заметной, слишком уязвимой в своей показной надменности. Амелия знала: в мире чистокровных те, кто кричат громче всех, падают первыми. Она не мечтала о славе. Она просто хотела учиться — по-настоящему, впитывая знания, как губка, и найти свое место в мире, который одновременно пугал и завораживал ее своей сложностью. Хогвартс манил ее не возможностью завести полезные знакомства (хотя и это тоже, кто бы спорил), а библиотекой, о которой ходили легенды, и профессорами, у которых можно было учиться настоящей магии, а не просто отбывать номер. Поэтому, когда Распределяющая шляпа на ее первой церемонии едва коснулась головы и мгновенно выкрикнула «СЛИЗЕРИН!», Амелия лишь вздохнула с легкой обидой на неизбежность. Она ожидала этого. Слизерин был семейной традицией, почти как цвет волос или форма носа. Но в этом вздохе не было разочарования — скорее, принятие. Зеленый и серебряный. Цвета змей — мудрых, терпеливых, умеющих ждать и жалить в нужный момент. Это подходило ей больше, чем она готова была признать. Именно там, за столом Слизерина, среди надменных лиц будущих «слизней» — Малфоя, который уже сейчас смотрел на всех свысока, Крэбба и Гойла, тупо жующих пирожки, Панси, которая при ее появлении дернулась, но сделала вид, что не заметила, — она впервые увидела его. Он сидел за столом Гриффиндора, взлохмаченный, с круглыми очками, которые то и дело сползали на нос, и смотрел по сторонам с таким откровенно потерянным видом, что у Амелии что-то кольнуло внутри. Она знала эту потерянность. Она видела ее каждое утро в зеркале, когда думала о том, что ждет ее впереди. Мальчик со шрамом смотрел на свое новое окружение с тем же выражением, с каким она сама косилась на своих новых однокурсников: смесь любопытства, настороженности и тихого ужаса от того, что теперь это — твой дом. «Интересно, — подумала Амелия, отводя взгляд и делая глоток тыквенного сока, — знает ли он, что быть знаменитым так же одиноко, как быть чистокровной, которая не вписывается в собственный круг?» Тогда она еще не знала, что этот вопрос станет началом долгой истории. Истории, которая перевернет ее жизнь, заставит ее выбирать между семьей и сердцем, между долгом и любовью, между зеленым и красным. Но в тот момент она просто сидела за столом Слизерина, поправляла новенький галстук и делала вид, что ее совершенно не волнует мальчик с зелеными глазами за соседним столом. Их знакомство началось с учебника. Точнее, с того, что учебник по «Истории магии» едва не прилетел Гарри Поттеру в голову. Амелия Браун, как и любая уважающая себя слизеринка, планировала все заранее. Это было не просто качеством — это было семейной чертой, въевшейся в кровь глубже, чем магия. Она прибыла в Хогвартс неделю назад и уже успела составить мысленную карту библиотеки, отметить часы наименьшей загруженности и высчитать идеальное место для занятий: самый дальний стол у окна, откуда открывался вид на озеро, но при этом не было сквозняка, а главное — рядом находилась секция с книгами по древним рунам, которые она планировала освоить уже к Рождеству. Поэтому в субботу утром, когда вся школа еще досматривала сны, Амелия уже стояла у дверей библиотеки, сверяясь с карманными часами (семейная реликвия, доставшаяся от прадеда, с гравировкой в виде змеи, кусающей свой хвост). За час до открытия. Идеально. Каково же было ее возмущение, когда, проскользнув в библиотеку сразу за сонной мадам Пинс, она направилась к заветному столу и обнаружила, что он занят. За столом, развалившись с такой беззаботностью, будто весь Хогвартс принадлежал ему по праву рождения, сидел какой-то взлохмаченный мальчишка в круглых очках, которые съехали набок и, кажется, вот-вот должны были упасть с носа. Но самое возмутительное было даже не это. Самое возмутительное заключалось в том, что он не читал. Не писал. Не учил. Он... рисовал. На полях раритетного издания «Истории Хогвартса» (Амелия узнала переплет — это был экземпляр из запретной секции, который выдают только с особого разрешения профессоров!) мальчишка выводил драконов. Кривых, неуклюжих, но совершенно очаровательных в своей нелепости драконов, которые плевались огнем прямо на параграф о создании Хогвартса. Амелия почувствовала, как внутри закипает праведный гнев. Этот стол. ЕЕ стол. Занят каким-то... вандалом, который портит книги! — Это место занято, — сухо сказала она, с грохотом поставив стопку книг на стол. Эффект превзошел ожидания. Мальчишка подскочил так, будто его ужалили, едва не свалив чернильницу, и уставился на нее круглыми зелеными глазами. На лбу, под растрепанной челкой, Амелия заметила шрам. Тот самый шрам. Молния. Гарри Поттер. Тот самый. — Здесь же никого нет, — растерянно моргнул он, оглядывая пустой зал, словно надеясь увидеть там толпу народа, которая подтвердила бы его правоту. — Я пришла за час до открытия, чтобы успеть его занять, — отчеканила Амелия, чеканя каждое слово, как заклинание. — Я планировала этот поход три дня. Я изучила расписание мадам Пинс, график уборки и даже фазы луны, чтобы убедиться, что в это время здесь будет максимально тихо. Так что по всем магическим и немагическим законам, по праву первого открывшего и по правилам библиотечного этикета, которые ты только что грубо нарушил, этот стол — МОЙ. Она замолчала, переводя дыхание. Поттер смотрел на нее с таким выражением, будто она только что продемонстрировала сложнейшее трансфигурационное превращение. Потом, неожиданно, уголки его губ дрогнули. — Ты изучала фазы луны? — переспросил он с тенью улыбки. — Чтобы найти тихое место в библиотеке? — А что здесь смешного? — насторожилась Амелия. — В полнолуние некоторые студенты становятся беспокойными, особенно среди гриффиндорцев. Статистика подтверждает. Поттер моргнул, потом моргнул еще раз, и вдруг совершенно некстати рассмеялся. Тихо, чтобы не привлекать внимание мадам Пинс, но искренне. — Ты невероятная, — выдохнул он, качая головой. Амелия не знала, как реагировать на это заявление. Никто раньше не называл ее невероятной. Обычно ее называли «занудой», «слизеринской выскочкой» или, в лучшем случае, «той тихой девочкой, которая вечно торчит в библиотеке». Она уже открыла рот, чтобы высказать все, что думает о наглых гриффиндорцах, которые смеются над чужими привычками, но Поттер вдруг встал и начал собирать свои вещи. — Ладно, ты победила. Стол твой. Я пойду поищу другое место, — он поправил очки и уже сделал шаг, когда Амелия, сама себе удивляясь, остановила его. — Постой. — Она сама не понимала, зачем это говорит. — Рисунки у тебя... неплохие. Для первого курса. Драконы, конечно, анатомически неверны — у этого, например, три пальца на задней лапе, а должно быть четыре, — но огонь передан достоверно. Поттер замер и обернулся. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь удивления и... благодарности? — Ты разбираешься в драконах? — Я читала «Чудовищную книгу о чудовищах» в пять лет. Там есть раздел по анатомии. Не самый страшный, если честно. Русалки пугают больше, — призналась Амелия. И тут же прикусила язык. С каких это пор она делится своими детскими страхами с незнакомыми гриффиндорцами? Но Поттер не высмеял ее. Он кивнул с понимающим видом. Амелия неожиданно для себя улыбнулась. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ, но улыбнулась. — Ладно, — сказала она, принимая внезапное решение. — Можем сидеть вместе. Если ты не будешь шуршать и рисовать прямо в книгах. Для рисунков существуют пергаменты. Поттер просиял так, будто она только что подарила ему снитч. — Правда? Я обещаю, я буду тише мыши! И пергамент у меня есть! Он плюхнулся обратно на стул и тут же, словно боясь, что она передумает, вытащил из сумки чистый лист пергамента и демонстративно отодвинул «Историю Хогвартса» в сторону. Амелия вздохнула и села напротив. Так началась их странная, никому не нужная и, возможно, самая важная дружба в их жизни. Середина сентября. В последующие недели Амелия, к собственному удивлению, обнаружила, что Поттер не только не шуршит (обещание держал крепко), но и на удивление приятный собеседник. От него не пахло высокомерием Малфоя, не было в нем той показной надменности, которую носили на лицах чистокровные, словно фамильный герб. Он не задавал вопросов о ее крови — хотя Амелия по пергаменту видела, что Рон Уизли, его рыжий друг, явно пытался нашептать ему всяких глупостей про слизеринцев. Он просто был рядом. Они сидели в библиотеке по три-четыре часа каждый день, часто молча, каждый за своим. Амелия поглощала книги по рунам и трансфигурации, Гарри отчаянно пытался наверстать школьную программу, которую благополучно игнорировал первые недели. Иногда она замечала, как он тайком рисует на полях своих пергаментов, и делала вид, что не видит. Иногда он ловил ее взгляд, брошенный на очередной рисунок, и виновато улыбался. Но бывали дни, когда молчание нарушалось. — Почему у тебя всегда такой идеальный порядок на столе? — спросил он однажды, наблюдая, как она раскладывает книги строго по алфавиту. — Потому что хаос мешает сосредоточиться, — ответила Амелия, не поднимая головы. — Почему у тебя всегда такой хаос? — Потому что у меня не было своего стола, чтобы научиться порядку, — просто ответил Гарри. И замолчал. Амелия подняла глаза и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. За этим взлохмаченным мальчиком, за его славой и шрамом стояла какая-то другая история. Она, выросшая в уютном доме с книгами и заботой, вдруг остро почувствовала, что не все дети чистокровных живут так же. А некоторые дети из мира маглов — и подавно. — Хочешь, помогу с систематизацией? — неожиданно для себя предложила она. — Разделим предметы по цветам. Красное — зелья, синее — трансфигурация, зеленое — история магии. Чтобы глаза отдыхали. Гарри уставился на нее с таким изумлением, будто она предложила научить его летать без метлы. — Ты правда хочешь помочь? Просто так? — А зачем мне должна быть нужна корыстная причина? — нахмурилась Амелия. — Мы сидим за одним столом уже две недели. Думаешь, я до сих пор не поняла, что ты шпионишь за Снеггом? Снегг тебя и так на дух не переносит. Гарри хмыкнул. — Это мягко сказано. — Вот именно, — кивнула Амелия и протянула ему кусочек пергамента с нарисованной схемой. — Так что давай, организуй уже свое рабочее пространство. А то у тебя учебник по зельям лежит на трансфигурации, и это преступление против магической логики. Гарри рассмеялся — тем тихим, искренним смехом, который Амелия уже начала узнавать. И принялся перекладывать книги. Она не знала тогда, что для Гарри Поттера этот маленький жест — помощь без причины, забота без подтекста — значила больше, чем все восторженные крики толпы. Впервые в жизни кто-то хотел помочь ему не потому, что он «Мальчик-Который-Выжил», а просто так. Потому что книги должны лежать по цветам. Октябрь. Конечно, их «дружба» (Амелия все еще боялась называть это словом) не осталась незамеченной. Первой взбесилась Панси Паркинсон. Кузина, которая всегда относилась к Амелии с плохо скрываемым превосходством (Панси считала, что быть чуть более дальней родней Паркинсонов — достижение), ворвалась в спальню девочек Слизерина, как разъяренная гарпия. — Ты с ума сошла, Браун? — шипела она, сверкая глазами и поджимая накрашенные губы. Она стояла у кровати Амелии, скрестив руки на груди, и всем своим видом напоминала надувшуюся жабу. — Водиться с Поттером? С гриффиндорцем? С маглорожденной компанией? Ты позоришь наш факультет! Амелия даже не оторвалась от книги — «Основы древней магии» Эмерика Свитча, между прочим, редкое издание. — Я с ним не «вожусь», Панси, — спокойно ответила она, переворачивая страницу. — Мы сидим в библиотеке. В библиотеке, которая, если ты не заметила, является нейтральной территорией, закрепленной уставом Хогвартса еще в 1473 году. Или ты предлагаешь мне учиться хуже, чем я могу, тратить время на поиск другого стола и в целом снижать свою академическую успеваемость из-за каких-то детских обид наших родителей, которые даже не помнят, с чего началась их вражда? Панси открыла рот, закрыла, снова открыла. Она явно не ожидала такого отпора от тихой кузины, которая обычно молчала в углу. — Ты... ты просто не понимаешь! Поттер — враг всего нашего мира! — Панси, ему одиннадцать лет, — Амелия наконец подняла глаза и посмотрела на кузину с тем спокойным превосходством, которое так бесило людей. — Какие у него могут быть враги, кроме домашних заданий по зельям? И если ты продолжишь орать в моей спальне, я пожалуюсь старосте. Или декану. Или просто попрошу тебя удалиться, потому что ты мешаешь мне читать. Панси фыркнула, развернулась и вылетела из комнаты, но осадок остался. Амелия понимала, что рискует. Слизерин — это стая. Здесь выживают либо самые сильные, либо самые незаметные. Она всегда выбирала второе, но сейчас, сама того не желая, начала высовываться. Драко Малфой, который терпеть не мог Поттера с той самой первой встречи в магазине мантий, тоже косился на нее с подозрением. За обедом он мог бросить в ее сторону язвительное замечание, но Амелия научилась парировать их с холодной вежливостью, от которой Малфой терялся. Она была дочерью своего отца — она умела хранить тайны, держать лицо и не прогибаться под толпу. Слизеринцы уважали силу, даже если она проявлялась в тихом упрямстве. Но Гарри тоже доставалось. И иногда это ранило сильнее, чем насмешки Малфоя. Рон Уизли, его рыжий друг с вечно недовольным лицом, при виде Амелии в коридорах кривился так, будто она была дементором. Однажды, когда они с Гарри выходили из библиотеки, Рон перехватил их у выхода. — Опять с ней? — он ткнул пальцем в Амелию, даже не пытаясь понизить голос. — Гарри, ты серьезно? Она же слизеринка! Амелия замерла, ожидая реакции Гарри. Внутри что-то неприятно сжалось. — Она помогает мне с зельями, Рон, — устало ответил Гарри, и в его голосе Амелия услышала нотки раздражения. — И единственное, о чем она говорит — это о трансфигурации и звездах. И, кстати, благодаря ей я наконец начал понимать теорию превращений. Так что либо помолчи, либо сам садись со мной и объясняй разницу между анимагией и трансфигурацией человека. Рон смешался и что-то пробурчал про то, что он просто заботится. Но Амелия заметила, что после этого случая он перестал бубнить при ней. Гермиона Грейнджер, третья участница их неразлучной троицы, поначалу тоже косилась на Амелию с настороженностью. Для девочки из магловской семьи, которая впервые столкнулась с магическим миром, слизеринцы были синонимом зла — так ей, видимо, объяснили. Но однажды, когда Гермиона уже две недели искала книгу по истории магии для своего реферата, Амелия случайно услышала ее разговор с Гарри. — Она есть только в закрытой секции, а мадам Пинс не дает разрешение первокурсникам, — жаловалась Гермиона. — А без нее я не смогу закончить главу про средневековые процессы над ведьмами! На следующий день Амелия молча положила на стол Гермионы ту самую книгу, завернутую в коричневую бумагу, чтобы никто не заметил. — Вернешь через неделю, — сухо сказала она. — И не оставляй следов. У меня есть разрешение, потому что моя мама знакома с мадам Пинс. Но если узнают, что я дала ее тебе, у нас обеих будут проблемы. Гермиона смотрела на книгу так, будто это был философский камень. — Зачем ты... почему? — растерянно спросила она. — Потому что глупо не использовать ресурсы, которые у тебя есть, — ответила Амелия. — И потому что твоя работа о процессах над ведьмами, судя по плану, который ты оставила в библиотеке, действительно может стать лучшей на курсе. Это будет справедливо — дать тебе шанс. После этого случая Гермиона сменила гнев на милость. Она даже начала здороваться с Амелией при встрече, а однажды села за их с Гарри стол в библиотеке и полчаса увлеченно обсуждала с ней теорию магической эволюции. — Знаешь, — сказала она потом Гарри, когда они шли на ужин, — она не такая, как остальные слизеринцы. Она... другая. Гарри только улыбнулся. Он это знал с самого начала. Хэллоуин. Настоящее испытание их хрупкого перемирия с миром произошло на Хэллоуин. Амелия не пошла на праздничный ужин — голова раскалывалась от попыток разобраться в сложной формуле трансфигурации, которую задала МакГонагалл. Она сидела в гостиной Слизерина, когда в подземелье ворвался переполох: тролль! В школе тролль! Пока слизеринцы в панике метались и прятались за диванами, Амелия вдруг почувствовала ледяной холод в груди. Гарри. Рон. Гермиона. Где они? Она не знала, почему это важно. Она вообще не должна была думать о гриффиндорцах в такой момент. Но ноги сами понесли ее к выходу, а потом — наверх, в женский туалет на втором этаже, откуда доносился запах... тролля. Она опоздала. Когда Амелия добежала до места, тролль уже лежал на полу без сознания, а Гарри и Рон стояли над ним с таким видом, будто только что совершили подвиг. Рядом, в луже воды, сидела бледная Гермиона. Амелия замерла в дверях, не зная, что делать. Потом Гарри поднял голову и встретился с ней взглядом. В его глазах читалось удивление, смешанное с... радостью? Он ей рад? Среди всего этого кошмара? Она развернулась и ушла, не сказав ни слова. Потому что если бы она заговорила, то либо разрыдалась бы, либо накричала бы на него за то, что он такой безрассудный идиот. На следующий день она поймала его в коридоре после завтрака. Гарри шел с Роном, но, увидев Амелию, замедлил шаг. — Я на минуту, — бросил он Рону и подошел к ней. Амелия смотрела на него снизу вверх (он был чуть выше, несмотря на один курс) и пыталась подобрать слова. В голове крутилось сто разных фраз, от «ты кретин» до «я чуть с ума не сошла». — Ты идиот, — наконец сказала она. Тихо, но с чувством. — Ты мог погибнуть. Гарри моргнул, явно не ожидая такой встречи. — Я не мог оставить ее там, — ответил он, пожимая плечами. — Она была одна. — Я знаю, — вздохнула Амелия, чувствуя, как отпускает напряжение последних часов. — В этом вся твоя проблема, Поттер. Ты слишком хороший для этого мира. Она сунула руку в карман мантии и вытащила шоколадку — «Лягушку», которую приберегала для себя после удачной сдачи домашнего задания. — На, съешь. У тебя, наверное, стресс, — она протянула шоколадку ему. — И больше так не делай. Пожалуйста. Гарри взял шоколадку, глядя на Амелию так, будто она только что сотворила чудо. Его пальцы на мгновение коснулись ее ладони, и Амелия почувствовала, как по руке пробежал разряд тока. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не только за шоколадку. За то, что... за то, что ты есть. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Амелии внутри что-то переворачивалось — и пошел догонять Рона. Амелия смотрела ему вслед и чувствовала, как щеки предательски теплеют. Она была слизеринкой. Она должна была быть холодной, расчетливой, прагматичной. Она должна была презирать гриффиндорскую безбашенность и героизм. Но когда Гарри Поттер улыбнулся ей, все прагматичные мысли вылетели из головы. В этот момент она поняла то, что боялась признать уже несколько недель: Гарри Поттер был не просто ее случайным соседом по библиотечному столу. Он был ее тайной. Ее тихим уголком в зеленых тонах. И, кажется, единственным человеком в этом замке, который видел в ней не слизеринку, не чистокровную, не дочь Браунов, а просто... Амелию. А это стоило любого риска. К третьему курсу их связь стала крепче, но и сложнее — как паутина, которую плетёт опытный паук: тонкая, почти невидимая, но способная удержать вес, во много раз превышающий её собственный. Амелия научилась лавировать между мирами с грацией заправской шпионки, хотя сама ненавидела это слово. Дома, на каникулах, она выслушивала намеки родителей — осторожные, полускрытые, но от этого ещё более болезненные. Отец, помешивая чай, мог невзначай заметить: «Слышал, Поттер опять в каких-то историях. Надеюсь, ты держишься подальше от неприятностей, дорогая». Мать, раскладывая пасьянс из рунических камней, добавляла: «Дружба — это прекрасно, но нужно думать о репутации. Особенно девочке из чистокровной семьи». Амелия кивала, улыбалась и переводила разговор на учёбу. Она не врала — она просто недоговаривала. Умение хранить тайны было у неё в крови. В гостиной Слизерина было хуже. Малфой, который с годами становился всё ядовитее, не упускал случая отпустить шпильку: — Браун, ты сегодня обедаешь с нами или опять побежишь к своему гриффиндорскому дружку? Передавай привет Поттеру. Если, конечно, он ещё жив после очередной попытки самоубийства. Панси хихикала, Крэбб и Гойл тупо переглядывались. Амелия научилась не реагировать. Она поднимала глаза от книги, смотрела на Малфоя с холодным спокойствием, от которого у него самого начинало чесаться где-то под ложечкой, и говорила: — Драко, если тебе так интересна моя дружба с Поттером, я могу устроить вам встречу. Прямо сейчас. Ты давно не слышал от него оскорблений в адрес твоего отца — соскучился, наверное. Малфой бледнел, Панси замолкала, и Амелия снова возвращалась к книге. Но внутри каждый раз что-то сжималось. Она не была создана для войны — ни для той, большой, что гремела за стенами школы, ни для этой, маленькой, что кипела в подземельях. Она была создана для тишины, для книг, для звёзд. И для него. Чёрное озеро стало их территорией. Не библиотека — там всегда была мадам Пинс, вечно шныряющие студенты и риск быть подслушанными. А здесь, на берегу, у старого поваленного дерева, которое они обнаружили ещё на втором курсе, можно было говорить о чём угодно. Осенью озеро сверкало холодной сталью под серым небом. Зимой они сидели, закутавшись в тёплые мантии, и смотрели, как снежинки падают на чёрную воду и исчезают, не оставляя следа. Весной воздух пах влажной землёй и пробуждением. Но самым любимым временем Амелии были закаты позднего лета и ранней осени, когда небо вспыхивало оранжевым и розовым, а озеро отражало это великолепие, становясь похожим на жидкое золото. Именно в один из таких вечеров, в начале третьего курса, разговор зашёл о Сириусе Блэке. Вся школа только об этом и говорила. Беглый преступник, убийца, приспешник Того-Кого-Нельзя-Называть — сбежал из Азкабана и, по слухам, охотится за Гарри. Плакаты с его мрачным лицом висели на каждом углу. Дементоры патрулировали территорию. Атмосфера в замке была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Гарри молчал об этом. Он вообще в последнее время стал больше молчать. Но Амелия видела, как он вздрагивает при виде дементоров, как темнеют его глаза при упоминании Блэка, как он сжимает палочку в кармане. В тот вечер они сидели на своём бревне, наблюдая, как солнце медленно погружается в озеро, разливая по воде расплавленный янтарь. Амелия сорвала травинку и задумчиво жевала её кончик. — Моя мама немного знала Блэков, — обмолвилась она, глядя на горизонт. Голос звучал отстранённо, словно она размышляла вслух. — Говорит, Сириус был белой вороной в семье. Единственный, кто сбежал из этого змеиного гнезда. Поселился у друга, порвал с традициями, ненавидел тёмную магию… Странно, правда? Что теперь он охотится за тобой. Гарри напрягся. Он слышал эту историю иначе — от Рона, от Хагрида, от взрослых. Но они говорили о Блэке как о преступнике, как о злодее. Амелия говорила о нём как о человеке. — Может, он сошёл с ума в Азкабане, — пожал плечами Гарри, но в голосе не было уверенности. — Говорят, дементоры высасывают всё хорошее. Может, он забыл, кем был. — Может, — задумчиво протянула Амелия, и в этом «может» слышалось сомнение. — Но Блэки славятся упрямством. Это у них в крови — раз выбрал путь, иди по нему до конца, даже если он ведёт в пропасть. Если он ненавидел тёмную магию в шестнадцать лет, если сбежал из дома, рискуя всем… вряд ли он передумал через десять лет. И вряд ли дементоры смогли это изменить. Они забирают счастье, воспоминания, но не суть человека. Тут что-то не так. Совсем не так. Гарри с удивлением посмотрел на неё. В сумерках её лицо казалось высеченным из мрамора — спокойное, сосредоточенное, с лёгкой морщинкой на переносице, которая появлялась, когда она о чём-то напряжённо думала. Она говорила как настоящий следователь — не эмоционально, не предвзято, а просто раскладывая факты по полочкам, как книги на своём столе. — Ты могла бы работать в Аврорате, — вырвалось у него. — Серьёзно. Ты думаешь как они. Амелия усмехнулась — горько, без тени веселья. — Слизеринцы в Аврорате — редкость. Примерно такая же, как фениксы в зоопарке. Нас туда не берут. Считается, что мы не умеем быть на светлой стороне. — Она повернулась к нему, и в её серых глазах мелькнуло что-то похожее на вызов. — Но спасибо за комплимент. Гарри хотел возразить, сказать, что она не такая, что она лучше любого гриффиндорца, которого он знает, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто положил свою ладонь поверх её руки, лежащей на бревне. Она не отдернула. Так они и сидели — молча, глядя, как последний луч солнца исчезает за горизонтом, и чувствуя тепло друг друга сквозь прохладный вечерний воздух. Июнь. Амелия узнала о том, что случилось, только на следующий день после событий в Визжащей хижине. Она не спала всю ночь. Гарри не пришёл к озеру вечером — а они договаривались встретиться, чтобы обсудить финальный план подготовки к экзаменам. Она прождала два часа, глядя, как луна поднимается над озером, отражаясь в воде дрожащей дорожкой. Потом ещё час, надеясь, что он просто забыл. Потом пошла в замок, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Утром она поймала Гермиону в коридоре. Та выглядела измождённой, под глазами залегли тени, но в глазах горел тот странный огонь, который появлялся у неё после особенно напряжённых приключений. — Где он? — спросила Амелия без предисловий. Гермиона замялась. — Он... с ним всё в порядке. Правда. Просто дай ему время. — Гермиона, — голос Амелии стал ледяным, как вода в Чёрном озере зимой. — Где. Он. И Гермиона рассказала. Коротко, сбивчиво, опуская детали, которые не имела права выдавать, но достаточно, чтобы Амелия поняла главное: он снова полез в драку. Он снова рисковал жизнью. Он мог умереть. Когда она нашла его у озера на следующий день, Гарри сидел на их бревне и смотрел на воду невидящим взглядом. Он был бледен, под глазами — тени, на лбу — свежий шрам поверх старого, будто он умудрился пораниться даже без драки. Он не слышал, как она подошла. Амелия остановилась в двух шагах, пытаясь унять дрожь в руках. В голове крутилось тысяча слов — от «ты жив, слава Мерлину» до «как ты посмел». Победило третье. — Ты. Гарри вздрогнул и обернулся. В его зелёных глазах мелькнуло что-то — вина? страх? — но Амелии было всё равно. — Ты! — повторила она громче, делая шаг вперёд. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Её обычно спокойные серые глаза метали молнии. — Ты снова полез в драку с опасным преступником! Ты мог умереть! И даже не подумал сказать мне! Не предупредить! Не попрощаться! Не... — голос сорвался, но она взяла себя в руки. — Я думала, мы друзья! — Мы друзья! — Гарри вскочил, взлохмаченный, растерянный, пытаясь оправдаться. — Мы друзья, Амелия, но я не мог тебя впутывать! Это слишком опасно! Этот человек... он... — Опасно? — Амелия повысила голос — впервые за всё время их знакомства она позволила себе сорваться на крик. — А то, что я сидела здесь всю ночь, глядя на это чёртово озеро, представляя, как тебя убивают, — это не опасно для моих нервов? То, что у меня сердце останавливалось каждый раз, когда я слышала шаги за спиной, думая, что это пришли сказать, что ты... что тебя... Она замолчала, сглатывая ком в горле. В глазах защипало, но она запретила себе плакать. Только не сейчас. Только не перед ним. — Гарри, я слизеринка, — продолжила она уже тише, но с той же сталью в голосе. — Мы не лезем под пули с криками «спасай мир». Мы думаем головой. Мы планируем. Мы ищем союзников. Ты мог бы хотя бы посоветоваться со мной! Может, я бы придумала что-то, что не требовало бы героической смерти в одиночку! — Ты бы отговорила меня! — выпалил Гарри, и в его голосе тоже зазвенело отчаяние. — Ты бы нашла сто причин не идти, а я должен был! Я должен был узнать правду! — Конечно, отговорила бы! — Амелия отвернулась, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Потому что иногда спасать мир можно без того, чтобы прыгать в пасть дракона! Потому что ты мне... ты для меня... Она замолчала, не в силах договорить. Слова застряли в горле колючим комом. Повисла тишина. Только волны тихо плескались о берег, да где-то вдалеке крикнула ночная птица. Гарри смотрел на её напряжённую спину, на вздрагивающие плечи, и вдруг понял то, что ускользало от него все эти годы. Её злость была не просто обидой подруги. Это был страх. Настоящий, животный страх потерять кого-то очень родного. Того, без кого мир перестанет иметь значение. — Амелия, — тихо позвал он, делая шаг к ней. Осторожно, словно к дикой птице, которая могла вспорхнуть в любой момент. — Прости. Она не обернулась. — Я правда не подумал, — продолжил он, касаясь её плеча. Пальцы дрожали. — Я никогда не думаю, когда дело касается опасности. Я просто... делаю. Это во мне, я не могу это отключить. Но я не хотел сделать тебе больно. Я просто... когда ты рядом, мне не страшно. Понимаешь? Даже в самой жуткой ситуации, если я знаю, что ты где-то здесь, в замке, живая и невредимая... я могу выдержать всё. А когда я думаю, что с тобой может что-то случиться из-за меня... я этого не переживу. Я лучше сам сто раз умру. Амелия медленно повернулась. В её глазах стояли слёзы — огромные, прозрачные, которые она отчаянно пыталась сдержать, но они всё равно текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Ты дурак, — прошептала она. — Гриффиндорский дурак. — Знаю, — кивнул Гарри, глядя на неё с такой нежностью, от которой у неё внутри всё переворачивалось. И тогда случилось то, чего никто из них не ожидал. Амелия, поддавшись порыву, который был сильнее любого здравого смысла, сильнее осторожности, сильнее всех её слизеринских инстинктов самосохранения, шагнула вперёд, привстала на цыпочки и поцеловала его. Быстро. Робко. В щеку — чуть ниже скулы, туда, где кожа была тёплой и чуть колючей от едва пробивающейся щетины. И тут же отпрянула, чувствуя, как лицо заливается краской — от корней волос до самого ворота мантии. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть и ускакать в озеро. — Это... это чтобы ты больше так не делал, — пробормотала она, глядя куда-то в сторону, на воду, на небо, куда угодно, только не на него. — Чтобы запомнил. Что есть люди, которым не всё равно. Которые... Она не договорила. Потому что Гарри вдруг взял её лицо в ладони — осторожно, будто она была сделана из тончайшего фарфора — и повернул к себе. — А если я буду делать так? — спросил он охрипшим голосом, глядя прямо в её серые, расширившиеся от удивления глаза. И поцеловал сам. В губы. Нежно, неумело, чуть касаясь, словно боясь спугнуть это мгновение. Это длилось всего несколько секунд, но для Амелии время словно остановилось. Исчезло озеро, исчез замок на холме, исчезла вся вселенная — остались только его зелёные глаза в миллиметре от её, его тёплые ладони на её щеках и это странное, пьянящее чувство полёта. Когда они отстранились, оба тяжело дышали, глядя друг на друга так, будто видели впервые. — Я... — начал Гарри. — Молчи, — прошептала Амелия, прижимая пальцы к его губам. — Просто... молчи. Дай мне привыкнуть. Он кивнул и обнял её — крепко, прижимая к себе так, словно боялся, что она исчезнет. Амелия уткнулась носом в его плечо (ей приходилось чуть приподниматься на носки, но это было даже приятно) и слушала, как колотится его сердце в унисон с её собственным. Чёрное озеро плескалось у их ног, отражая первые звёзды. Где-то в замке зажглись окна, и тёплый свет разливался по тёмной воде. А они стояли, обнявшись, и мир вокруг перестал существовать. — Ты всё ещё дурак, — прошептала Амелия в его мантию. — Знаю, — отозвался Гарри, и она чувствовала, как он улыбается. — Но теперь ты мой дурак. — Всегда был. Она подняла голову и посмотрела на него. В его зелёных глазах плясали отблески далёких звёзд. — Обещай мне кое-что, — сказала она серьёзно. — Всё что угодно. — Не умирай. Пожалуйста. И не исчезай без предупреждения. Если тебе суждено лезть в каждую драку — хотя бы говори мне. Чтобы я знала. Чтобы я ждала. Гарри посмотрел на неё долгим взглядом и кивнул. — Обещаю. — Обещания гриффиндорцев ничего не стоят, — усмехнулась она, но в глазах уже не было прежней горечи. — Это обещание стоит, — серьёзно ответил он. — Потому что оно тебе. Амелия улыбнулась — впервые за этот долгий, мучительный день — и снова прижалась к нему. Над Чёрным озером зажигались звёзды. Тысячи и тысячи звёзд, каждая из которых была свидетельницей их первой клятвы. Им было по тринадцать лет, и впереди была целая вечность — или всего несколько лет до войны, до потерь, до испытаний, о которых они ещё не догадывались. Но в этот момент вечность была у них в кармане. Четвёртый курс начался с новых приключений. И чего-то интересного. Турнир трёх волшебников — интересная забава для тех, кто пытается доказать кому-то, что в силах справиться со всеми заданиями. 31 октября. Хэллоуин. Амелия сидела за столом Слизерина, машинально накручивая на палец прядь волос и делая вид, что слушает, о чем щебечет Панси с Дафной Гринграсс. На самом деле она краем глаза следила за Гарри — он сидел за гриффиндорским столом, хмурый и напряженный, и даже не притронулся к еде. Турнир. Все только о нем и говорили. Кубок огня стоял в центре зала, отбрасывая мерцающие синие тени на стены. Атмосфера была наэлектризована до предела — казалось, еще немного, и воздух заискрит. — ...думаешь, кто будет чемпионом? — донесся до нее голос Панси. — Мой отец говорит, что Флер Делакур уже почти утверждена. А из Дурмстранга этот Крам, конечно... — Понятия не имею, — рассеянно ответила Амелия, наблюдая, как имя за именем вылетает из Кубка. Флер. Крам. И наконец — Седрик Диггори. Аплодисменты, крики, свист. Амелия уже расслабилась, думая, что всё кончено, когда Кубок вдруг вспыхнул снова. Имя, которое вылетело из пламени, повисло в воздухе, пульсируя багровым светом. Гарри Поттер. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. А потом — взрыв. Гарри сидел, белый как мел, и смотрел на Кубок так, будто тот только что выплюнул смертный приговор. Гриффиндорцы зааплодировали — неуверенно, но пытаясь поддержать своего. Остальные загудели. Кто-то крикнул: «Он жульничал!» Кто-то: «Еще один способ прославиться!» Амелия смотрела на него и чувствовала, как сердце проваливается куда-то в район желудка. Ловушка, — пронеслось в голове. — Это ловушка. Кто-то хочет его убить. Рядом Панси уже шипела что-то ядовитое про «избалованного героика», Малфой ухмылялся во весь рот, но Амелия не слышала их. Она смотрела, как Гарри поднимается из-за стола и идет к выходу, не глядя ни на кого. Слишком прямо. Слишком напряженно. Так ходят люди, которые изо всех сил пытаются не развалиться на части. Ей захотелось побежать за ним. Прямо сейчас, через весь зал, плевать на косые взгляды. Но она была слизеринкой. Она знала, что этим только сделает хуже — для него и для себя. Вместо этого она сжала руки под столом так, что ногти впились в ладони, и заставила себя сидеть с каменным лицом, пока ужин не закончился. Ноябрь. В последующие недели школа разделилась на два лагеря: те, кто верил Гарри, и те, кто считал его выскочкой и лжецом. Рон, к горькому удивлению Амелии, оказался во втором. — Он просто завидует, — объясняла Гермиона, когда они втроем (Гарри, Амелия и она) сидели в библиотеке. — Он всегда был в тени — сначала братья, потом ты. А тут такое... он чувствует себя преданным. — Я ничего не делал! — Гарри выглядел изможденным. Под глазами залегли тени, на скулах обозначились желваки. — Я не просил об этом! Я не вписывал свое имя! — Мы знаем, — мягко сказала Амелия, впервые заговорив за вечер. Она сидела чуть поодаль, делая вид, что читает, но на самом деле наблюдала за ним. — Но Рону нужно время. Он вернется. Гарри поднял на нее глаза — в них плескалась такая усталость, что у Амелии сжалось сердце. — Откуда ты знаешь? — Потому что он твой друг, — просто ответила она. — А друзья в конечном счете всегда возвращаются. Или уходят навсегда. Рон не из тех, кто уходит навсегда. Он слишком любит тебя, хоть и не умеет это показывать. Гермиона посмотрела на Амелию с новым уважением. Та только пожала плечами и вернулась к книге. Но настоящая помощь пришла ночью. Амелия освоила искусство перемещения под мантией-невидимкой почти в совершенстве. Она знала все потайные ходы, все расписания патрулей и все места, где можно спрятаться, если Филч вдруг появится не вовремя. Каждую ночь, когда часы в гриффиндорской башне били полночь, она пробиралась в спальню мальчиков (краснея каждый раз, проходя мимо разбросанных носков и непонятных мужских принадлежностей) и садилась на край кровати Гарри. Он не спал. Он почти не спал в эти дни. — Я принесла чай, — шептала она, доставая из-под мантии маленький термос, который стащила с кухни домовиков. — И булочку. Ешь. — Не хочется. — Ешь, — повторяла она тоном, не терпящим возражений. — Тебе нужны силы. И мозги. Турнир не выиграют на пустой желудок. Гарри садился, брал чай и смотрел, как она раскладывает на его одеяле книги и свитки, которые принесла с собой. — Ты как мой личный стратег, — усмехался он однажды. — Я твой единственный стратег, — поправляла Амелия, не поднимая глаз от пергамента. — Рон дуется, Гермиона разрывается между учебой, эльфами и тобой. Кто-то должен думать головой. — Снегг сказал бы, что слизеринцы всегда думают головой. — Снейп вообще много чего говорит, — фыркнула Амелия. — Но в этот раз он прав. Так, смотри. Она развернула перед ним схему, которую нарисовала сама, опросив по кусочкам всех, кто хоть что-то знал о Турнире. — Первый тур — драконы. Это почти точно. Хагрид уже неделю ходит с таинственным видом и таскает какие-то книги про огнедышащих. Седрик говорил своим, что готовится к чему-то крупному и опасному. Совпадение? Не думаю. Гарри смотрел на схему с открытым ртом. — Ты... ты это сама? Как? — Я умею слушать и складывать два плюс два, — пожала плечами Амелия. — Этому не учат на зельях, но в моей семье это называется «базовыми навыками выживания». Так вот. Драконы. Тебе нужно что-то, что даст преимущество в скорости. Твоя метла — идеальный вариант. — Но как я пронесу метлу мимо судей? Там будут маклеры, проверки... — Думай, Поттер, думай, — Амелия постучала себя по виску костяшками пальцев. — Ты у нас герой. Не знаю, заклинание к примерам. Акцио — притягивает предметы. Гарри смотрел на неё с таким выражением, будто она только что открыла ему тайну философского камня. — Ты гений. — Я слизеринка, — поправила Амелия, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — Это почти одно и то же. Только гении получают «Превосходно», а слизеринцы — власть над миром. Шучу. Когда Гарри вернулся после первого тура, живой, с яйцом в руках и горящими глазами, Амелия ждала его у Чёрного озера. Она не пошла смотреть на турнир — не могла заставить себя наблюдать за тем, как он рискует жизнью на глазах у сотен зрителей. — Ты справился, — выдохнула она, когда он подошёл. Не вопрос — утверждение. — Ты была права, — улыбнулся Гарри, усталый, но счастливый. — Хагрид показал драконов. Я... я выиграл. — Ты выжил, — поправила Амелия, и в её голосе дрогнуло что-то, чего она не могла контролировать. — Это главное. Гарри шагнул к ней и обнял — крепко, прижимая к себе, не обращая внимания на то, что они стоят посреди открытого пространства, где их могут увидеть. Амелия замерла на секунду, а потом уткнулась носом в его плечо и позволила себе просто дышать. — Спасибо, — прошептал он ей в волосы. — Я бы не справился без тебя. — Справился бы, — буркнула она в его мантию. — Но сомневаюсь, что так успешно. Он рассмеялся — впервые за долгие недели. Декабрь. Святочный бал. Амелия знала, что Гарри придется пригласить кого-то на бал. Это было неизбежно, как смена времен года или как то, что Малфой обязательно скажет какую-нибудь гадость про его мантию. Она готовилась к этому. Она ждала. День за днем. Неделя за неделей. Она видела, как Чжоу Чанг проходила мимо, и Гарри провожал её взглядом — чисто машинально, как любой мальчишка провожает красивую девушку. Она видела, как Гермиона шила свое платье и нервничала из-за приглашения Крама. Она видела всех, кто уже нашел пару. А Гарри молчал. — Может, он просто стесняется, — утешала её Гермиона, когда они сидели в библиотеке. — Ты же знаешь, он не очень с девочками... — Он не стесняется, — ровно отвечала Амелия, перелистывая страницу. — Он просто не думает. У него турнир, драконы, яйцо, которое нужно разгадать. На меня у него нет времени. — Это не так... — Гермиона, я слизеринка, — Амелия подняла глаза. — Я привыкла смотреть правде в глаза. Даже когда она неприятна. Она не плакала. Она вообще редко плакала. Вместо слез внутри поселилась холодная пустота — та самая, которую она чувствовала, когда отец говорил, что дружба с Поттером опасна. Только сейчас опасность была не в том, что с ним что-то случится, а в том, что она для него — не на первом месте. А потом Гарри пригласил Парвати Патил. Амелия узнала об этом от Панси, конечно. Та ворвалась в спальню с видом триумфатора. — Твоему Поттеру, кажется, плевать на тебя, Браун! — пропела она, ухмыляясь. — Пригласил эту гриффиндорскую куклу Парвати. А ты всё ждала, да? Сидела тут, думала, что герой заметит тебя? Амелия даже не вздрогнула. Она продолжала читать, хотя буквы расплывались перед глазами. — Панси, если ты не уберешься, я отправлю в твою кровать головастиков. У меня есть рецепт. Панси фыркнула и ушла, но слова её остались висеть в воздухе, как ядовитый туман. Приглашение Теодора Нотта пришло как раз вовремя. Он был тихим, умным, из хорошей семьи — и, что важнее, никогда не лез с расспросами. Когда он подошел к ней в гостиной и спросил, не составит ли она ему компанию на балу, Амелия согласилась, почти не думая. — Ты уверена? — уточнил Тео, внимательно глядя на неё. — Только если тебе действительно удобно. Я не хочу быть запасным вариантом. — Ты не запасной, — солгала Амелия с вежливой улыбкой. — Просто... так сложилось. Тео кивнул и отошел, но в его глазах мелькнуло что-то понимающее. Он знал. Они все знали. И от этого было только хуже. Амелия смотрела на себя в зеркало и не узнавала отражение. Платье было темно-синим, как ночное небо перед рассветом, с вышитыми серебряными нитями звездами. Мать прислала его из дома с запиской: «Для моей девочки, которая всегда смотрела на небо». Амелия никогда не носила ничего подобного — обычно она пряталась в школьной форме или в скромных свитерах, но сейчас... Сейчас она была красива. Она видела это по взглядам, которые ловила на лестнице, спускаясь в Большой зал. Даже Панси прикусила язык, увидев её. Но Гарри не смотрел. Он стоял у входа в зал с Парвати на руке — та была в ярко-розовом платье, которое совершенно не шло ей, но Гарри, кажется, этого не замечал. Он оглядывал толпу рассеянным взглядом, искал кого-то, но когда его глаза скользнули по Амелии, они даже не задержались. Она замерла, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Ты ослепительна, — тихо сказал Тео, предлагая ей руку. — Он дурак, если не видит этого. — Я знаю, — ответила Амелия таким ровным голосом, что сама себе удивилась. — Пойдем. Весь вечер она танцевала, улыбалась, поддерживала светскую беседу с Тео и его друзьями. Она делала вид, что ей весело, что ей всё равно, что её сердце не разрывается на части каждый раз, когда Гарри проходит мимо с Парвати или (что ещё хуже) когда он смотрит на Чжоу Чанг в её небесно-голубом платье. — Он смотрит на неё, — прошептал Тео, когда они остановились передохнуть у стены. — На Чжоу. А ты смотришь на него. — Я смотрю в твою сторону, Тео. — Ты смотришь сквозь меня, Амелия. Это разные вещи. Она не нашлась, что ответить. В какой-то момент, когда оркестр заиграл медленную мелодию, а Гарри танцевал с Парвати, Амелия вдруг поняла, что больше не может. Она извинилась перед Тео, выскользнула из зала и побежала в туалетную комнату, где, наконец, позволила себе разрыдаться — тихо, в ладони, чтобы никто не слышал. Слезы текли, смывая тушь и всю эту маску спокойствия, которую она носила годами. Я люблю его, — думала она, глотая воздух. — Я так сильно его люблю, а он даже не видит меня. Для него я просто друг. Просто тихая девочка из библиотеки. Просто... никто. Она не знала, сколько просидела там. Когда вернулась в зал, бал уже заканчивался. Гарри стоял у выхода, провожая Парвати. На секунду их взгляды встретились — и Амелия увидела в его глазах что-то похожее на растерянность. Словно он только сейчас заметил, что она вообще здесь. Было слишком поздно. Амелия не пошла в подземелья. Вместо этого она дождалась, пока Гарри поднимется в гриффиндорскую башню, и последовала за ним. Мантия-невидимка была у неё — он отдал ей после первого тура, сказав, что так она сможет безопаснее передвигаться по ночам. В гостиной Гриффиндора было шумно — обсуждали бал, танцы, наряды. Гарри сидел в кресле у камина, уставившись в огонь, и даже не заметил, как она вошла. — Нам надо поговорить, — ледяным тоном сказала Амелия, и в гостиной вдруг стало тихо. Рон, Симус, Невилл и несколько других парней уставились на неё с открытыми ртами. Слизеринка в их башне? Ночью? Гарри поднял голову, и его лицо побелело. — Амелия... — Нам. Надо. Поговорить, — повторила она, чеканя каждое слово. — Сейчас. Он встал и молча пошёл к выходу. Амелия последовала за ним, чувствуя спиной десятки удивлённых взглядов. В пустом коридоре эхо разносило каждый звук. Гарри остановился и повернулся к ней. В его глазах было что-то среднее между паникой и надеждой, но Амелия уже не могла это анализировать. — Ты даже не пригласил меня, — выдохнула она. Голос дрогнул, но она заставила его звучать ровно. — Я ждала. День за днём. Неделя за неделей. Я думала, ты... а ты... — Амелия, прости, — Гарри выглядел несчастным, растерянным, раздавленным. — Я закрутился. Турнир, драконы, яйцо, подсказки... я думал... я не знаю, что я думал. Я думал, мы всё понимаем без слов. — Без слов? — Амелия повысила голос, чувствуя, как внутри закипает всё то, что она сдерживала годами. — Гарри, в отношениях слова важны! Ты не можешь просто молчать и ждать, что я прочитаю твои мысли! Я слизеринка, а не легиллимент! — Я знаю, я... — Ты не думал обо мне, — перебила она, и теперь в её глазах блестели слёзы, которые она больше не могла сдерживать. — Тебе важнее драконы. Важнее турнир. Важнее эта дурацкая Чжоу Чанг, на которую ты весь вечер пялился! А я? Я сидела там с Ноттом, делала вид, что мне весело, и смотрела, как ты танцуешь с другими! Ты хоть представляешь, каково это — быть невидимкой для человека, которого любишь больше всего на свете? — При чём тут Чжоу? — опешил Гарри. — Я вообще на неё не смотрел! Я искал тебя! Всю ночь искал, а ты была то с Ноттом, то исчезала куда-то! — Искал? — горько усмехнулась Амелия. — Ты искал меня, танцуя с Парвати? Ты искал меня, пялясь на Чжоу? Ты искал меня, когда я стояла в двух шагах от тебя в новом платье, а ты даже не заметил? Гарри замолчал. Он понял. До него наконец дошло. — Чёрт, — выдохнул он, запуская руки в волосы. — Амелия, прости. Я правда... я идиот. Полный идиот. Я не видел тебя в платье? Ты была там? В синем? — В темно-синем, со звездами, — тихо сказала она. — Да тут даже не в платье дело! Гарри закрыл глаза, и на его лице отразилась такая мука, что Амелии на секунду стало его жаль. Но только на секунду. — Я исправлюсь, — сказал он, открывая глаза и глядя на неё с той отчаянной искренностью, на которую был способен только он. — Я клянусь. Я больше никогда не буду таким ослом. Я буду замечать. Я буду спрашивать. Я буду... я буду тем, кого ты заслуживаешь. — Словами тут не поможешь, — покачала головой Амелия, но в её голосе уже не было прежней стали. Усталость взяла своё. — Слишком легко обещать. Слишком трудно делать. Докажи. — Я докажу, — твёрдо сказал Гарри. — Обещаю. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом развернулась и пошла в подземелья. — Амелия, — окликнул он. Она остановилась, не оборачиваясь. — Ты правда была самой красивой сегодня. Я просто... я не видел. Но если бы увидел, я бы ни на шаг от тебя не отошёл. Амелия ничего не ответила. Она пошла дальше, и только когда скрылась за поворотом, позволила себе улыбнуться сквозь слёзы. Гарри сдержал слово. Он не просто извинился — он начал работать над отношениями так же упорно, как готовился к турнирным заданиям. Каждое утро Амелия находила на своем месте за слизеринским столом маленькую записку — иногда с рисунком дракона, иногда с глупой шуткой, иногда просто с «Доброе утро. Я думаю о тебе». Он провожал её в гостиную после каждого урока, даже если ради этого приходилось делать крюк через ползамка. Он выучил её расписание наизусть и появлялся в нужных коридорах с чаем или шоколадом. Он перестал смотреть на Чжоу — не то чтобы Амелия проверяла, но она проверяла. — Ты превращаешься в идеального парня, — заметила Гермиона, наблюдая за очередным трогательным прощанием у входа в подземелья. — Кто бы мог подумать. — Я просто... стараюсь не быть идиотом, — пожал плечами Гарри. — Пока получается с переменным успехом. — У тебя отлично получается, — улыбнулась Гермиона. — Она светится, когда ты рядом. Это была правда. Амелия оттаяла. Медленно, осторожно, как человек, который боится обжечься, но всё равно тянется к теплу. Осадок после бала остался, но она научилась с ним жить. Более того — она научилась из него извлекать уроки. — Я поняла одну вещь, — сказала она Гарри как-то вечером у озера, глядя на закат. — Быть твоей девушкой — это делить тебя с целым миром. С драконами, с турнирами, с опасностями, с толпами людей, которые хотят твоего внимания. Я не могу изменить это. — Я могу постараться... — Не перебивай, — мягко остановила она. — Я не прошу тебя меняться. Я прошу тебя помнить. Помнить, что есть кто-то, кто ждёт тебя в тишине. Кто не будет кричать громче всех, но кто никогда не уйдёт. Просто... помни обо мне. Даже когда вокруг драконы и толпы. Гарри взял её руку в свою и поднёс к губам. — Обещаю, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я всегда буду помнить. Чёрное озеро плескалось у их ног, отражая розовое небо. Им было по четырнадцать, и впереди была война, потери и испытания, о которых они ещё не догадывались. Но в этот момент вечность снова была у них в кармане. Пятый курс стал самым тяжелым. Не только для Гарри — для них обоих. Для всей школы. Для магической Британии, которая с каждым днем все глубже погружалась в тень отрицания и страха. Амелия часто думала об этом позже — как хрупкий мирок их отношений столкнулся с настоящим штормом и едва не разбился вдребезги. Как слова, брошенные в запале, могут ранить сильнее любого проклятия. И как любовь, если она настоящая, способна выжить даже в кромешной тьме. Они встретились на перроне первого сентября, и Амелия поняла всё сразу. Гарри был другим. Не просто уставшим — сломленным. Под глазами залегли тени такой глубины, что казалось, их не выведут никакие зелья. Он осунулся, двигался резко, словно ожидал удара со спины, и постоянно оглядывался по сторонам. — Что случилось? — спросила она, когда они нашли укромный уголок в поезде, пока Рон и Гермиона отправились за сладостями. Гарри долго молчал, глядя в окно на проплывающие мимо поля. Потом, не оборачиваясь, начал говорить. Он рассказал ей всё. О видениях. О змее. О том, что Дамблдор игнорирует его, не смотрит в его сторону, не отвечает на письма. О том, что он чувствует себя изгоем в собственном мире. — Мне кажется, я схожу с ума, — закончил он тихо. — Или уже сошел. И все вокруг знают, но молчат. Амелия слушала, не перебивая. Когда он замолчал, она взяла его руку в свою — просто сжала пальцы, передавая тепло. — Ты не сходишь с ума, — сказала она спокойно. — С ума сходят тихо и незаметно. А ты борешься. Это признак здоровья, а не болезни. Гарри посмотрел на неё с такой благодарностью, что у Амелии сжалось сердце. — Спасибо, — выдохнул он. — Ты единственная, кто не пытается меня «успокоить» или «отвлечь». Ты просто... слушаешь. — Это самое малое, что я могу сделать, — ответила она. — И самое важное. Она еще не знала, что скоро ей придется делать гораздо больше. И что это «больше» едва не разрушит их. Октябрь. Если Гарри ненавидел Амбридж с первой секунды, то Амелия её... изучала. Это было в крови у Браунов — когда появляется угроза, не впадай в панику, не кричи, не лезь на рожон. Сядь, наблюдай, анализируй. Найди слабые места. И только потом действуй. Амбридж была идеальным объектом для изучения. Лживая улыбка, приторный голосок, розовые кошачьи брошки и стальные глаза, которые ничего не упускали. Амелия видела её насквозь: мелкий человек с огромной властью и безграничным тщеславием. Самый опасный тип. — Она будет давить, — сказала она Гарри после первого же урока. — Мягко, методично, как удав. Сначала запретит практику, потом начнет выкручивать руки, потом появятся "правила", потом наказания. К концу года мы будем жить в школе, где каждый шаг контролируется. — И что ты предлагаешь? — мрачно спросил Гарри. — Сидеть и смотреть? — Я предлагаю быть умнее, — спокойно ответила Амелия. — Не лезть под прицел. Создать параллельную структуру, которую она не сможет контролировать. — Как? — Есть способы, — уклончиво сказала она. — Я подумаю. Она думала. И когда Гермиона пришла к ней с идеей Отряда Дамблдора, Амелия почувствовала противоречие. С одной стороны — да, это было правильно. Учить людей защищаться. С другой — это было смертельно опасно. Амбридж не простит. И когда она узнает (а она узнает, такие всегда узнают), последствия будут страшными. — Вы уверены? — спросила она Гермиону. — В том, что делаете? — А у нас есть выбор? — Гермиона выглядела усталой, но решительной. — Нас не учат защищаться. А война уже идет, Амелия. Ты же видишь. — Вижу, — кивнула Амелия. — Поэтому я помогу. Но предупреждаю: я буду осторожна. И вам советую. Она помогала. Находила информацию о защитных заклинаниях, конспектировала редкие книги, консультировала по стратегии. Но на сами собрания приходила редко — слишком рискованно для слизеринки. И слишком больно — видеть, как Гарри расцветает в роли учителя, как ловит на себе восхищенные взгляды, как забывает обо всем на свете. Она не ревновала к Чжоу — та была просто тенью на стене. Она ревновала к делу. К тому, что Гарри отдавал себя целиком, не оставляя ничего для них двоих. — Ты опять не пришел к озеру, — сказала она ему однажды вечером, поймав в коридоре после очередного собрания. — Прости, закрутился, — Гарри выглядел виноватым, но в глазах горел тот огонь, который появлялся только во время тренировок. — Мы сегодня разучивали Протего. У Полумны почти получилось, представляешь? — Представляю, — ровно ответила Амелия. — Я рада за Полумну. Гарри, кажется, не уловил иронии. — Слушай, может, завтра? — предложил он. — Я обещаю. — Ты всегда обещаешь, — вздохнула Амелия. — Иди. Твои бойцы ждут. Он ушел, даже не поцеловав ее на прощание. Амелия смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота. Ноябрь. Выручай-комната стала их убежищем. Там, среди подушек и книг, они могли побыть вдвоем — если Гарри, конечно, находил время. В тот вечер он нашел. Пришел уставший, взвинченный, с желваками на скулах. — Что случилось? — спросила Амелия, откладывая книгу. — Амбридж, — выплюнул он. — Создала свою Инспекционную дружину. Теперь эти слизеринские уроды будут шпионить за нами. Исключать будут за косой взгляд. — Я знаю, — спокойно ответила Амелия. — Мне уже предложили вступить. Гарри замер. В его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела — подозрение? — И что ты ответила? — Послала их подальше. Вежливо, — она усмехнулась. — Сказала, что у меня слишком много учебы и что доносы не входят в мои карьерные планы. Гарри выдохнул и рухнул на подушки рядом с ней. — Прости, — пробормотал он. — Я на секунду подумал... — Что я предам тебя? — голос Амелии остался ровным, но внутри кольнуло. — Гарри, мы вместе почти два года. Ты серьезно? — Нет! То есть да, я серьезно, но не в том смысле! — он запустил руки в волосы. — Я просто... я уже не знаю, кому верить. Дамблдор игнорирует меня, Министерство врет, все вокруг что-то скрывают... — Я никогда ничего от тебя не скрывала, — тихо сказала Амелия. — И не начну. Запомни это. Он кивнул, но в его глазах осталась тень. Разговор, который должен был их сблизить, только углубил трещину. Декабрь. Она видела, как он меняется. Как злость и отчаяние берут верх над рассудком. Как он лезет в каждую драку, спорит с каждым, кто хоть словом усомнится в нем. Как собрания Отряда Дамблдора становятся для него наркотиком — единственным местом, где он чувствует себя нужным и сильным. Она пыталась достучаться. — Гарри, ты должен прекратить эти собрания, — шептала она в очередной раз, когда они сидели в Выручай-комнате. За окном падал снег, но в комнате было тепло и уютно — контраст, который только подчеркивал напряжение между ними. — Амбридж узнает. Она уже подозревает. Малфой крутится вокруг, вынюхивает. Это вопрос времени. — Я не могу, Амелия! — Гарри вскочил, заметался по комнате. — Ты не понимаешь! Их нужно учить! Они хотят учиться! Я не могу просто взять и бросить их! — Учиться защищаться можно по-разному! — Амелия тоже встала, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри уже закипало. — Не собираясь в одну кучу, где вас может сдать любой первокурсник! Можно заниматься малыми группами, можно менять места, можно... — Это займет слишком много времени! — перебил Гарри. — У нас нет времени на конспирацию! — У вас нет времени на ошибки! — повысила голос Амелия. — Если Амбридж поймает вас, вы вылетите из школы! Все! И кто тогда будет учить людей? Никто! — Ты не понимаешь! — взорвался Гарри. В его глазах горело что-то дикое, почти безумное. — Ты слизеринка! Ты привыкла сидеть тихо, выжидать, приспосабливаться! Ты не знаешь, каково это — смотреть, как гибнут люди, и ничего не делать! Я так не могу! Я не могу просто сидеть и ждать, пока меня убьют! Тишина. Амелия смотрела на него, и каждое слово падало в душу раскаленным свинцом. Ты слизеринка. Ты привыкла сидеть тихо. Ты не знаешь. Она знала. Она знала больше, чем он мог представить. Знала, каково это — смотреть, как темные маги приходят к твоим родителям, и молчать, потому что иначе умрешь ты. Знала, каково это — учиться ненавидеть, когда тебе говорят, что твоя кровь — единственное, что тебя защищает. Знала, каково это — каждый день делать выбор между безопасностью и правдой, и не всегда выбирать правду. Но он этого не видел. Для него она была просто «слизеринкой» — одной из тех, кто сидит в подземельях и ждет, чья возьмет. — Значит, вот так мы заговорили. Так ты думаешь? — спросила она тихо, и в этом тихом голосе было больше боли, чем в любом крике. — Что я трусиха? Что я отсиживаюсь? Что я не знаю, что такое терять? — Я не это имел в виду... — Гарри понял, что перешел черту, но было поздно. — Именно это, — перебила Амелия, и в её глазах блеснули слезы, которые она тут же задавила усилием воли. — Ты всегда так думал. Просто боялся сказать. Боялся, что я уйду, если узнаю правду. А знаешь что? Ты был прав. Я ухожу. Она направилась к двери. — Амелия, постой... — Нет, Гарри. Ты хочешь спасать мир в одиночку? Спасай. А когда тебя поймают, когда Амбридж прижмет тебя к стенке — не приходи ко мне. Потому что я устала быть твоим убежищем, в которое ты забегаешь только тогда, когда тебе плохо. Я хочу быть частью твоей жизни, а не просто "тихой гаванью", куда ты возвращаешься после шторма. Дверь хлопнула. Гарри остался один. Они не разговаривали три недели. Гарри ходил мрачнее тучи, огрызался на всех, спал по три часа в сутки и тренировал Отряд Дамблдора с маниакальным упорством. Рон и Гермиона извелись, пытаясь их помирить. — Просто подойди к ней и извинись! — уговаривала Гермиона. — Она ждет! — Она сказала не приходить, — глухо отвечал Гарри. — Она сказала это в гневе! Ты что, не понимаешь разницы? — Я понимаю только то, что я идиот, — Гарри закрывал лицо руками. — Я сказал ей ужасные вещи. Я назвал её трусихой. Я... я не знаю, как это исправить. — Скажи ей то, что только что сказал мне, — посоветовала Гермиона. — Что ты идиот. Что ты любишь её. Что тебе жаль. — А если не простит? — Тогда будешь жалеть всю жизнь. Гарри не пошел. Гордость? Страх? Он сам не знал. Амелия тем временем жила своей жизнью. На людях — ледяная, спокойная, собранная. Училась с удвоенной силой, готовилась к СОВ и сразу к ЖАБА (до которых было еще полтора года, но она всегда любила планировать заранее), помогала однокурсникам с зельями. Никто не знал, что происходит у неё внутри. Никто не знал, что по ночам она тихо плачет в подушку, зарывшись лицом в старую шерстяную кофту Гарри, которую он забыл в Выручай-комнате еще в октябре. Кофта пахла им — странной смесью дыма, травы с метлы и чего-то неуловимого, родного. Амелия прижимала её к лицу и позволяла себе плакать — тихо, чтобы не услышали соседки по спальне. — Я люблю тебя, — шептала она в темноту. — Ненавижу тебя. Люблю. Ненавижу. Почему ты такой идиот? Почему я люблю идиота? Кофта не отвечала. Декабрь. Перелом наступил неожиданно. Амелия сидела за завтраком, делая вид, что читает «Ежедневный пророк» (где снова поливали грязью Гарри и Дамблдора), когда краем глаза заметила движение. Гарри влетел в Большой зал как ураган. Бледный, взлохмаченный, с безумными глазами. Он метался взглядом по сторонам, явно кого-то ища, и вдруг наткнулся на неё. Их взгляды встретились. Амелия увидела в его глазах такое отчаяние, такую боль, что все обиды, все три недели молчания мгновенно испарились. Она встала и пошла к нему. — Что случилось? — спросила она, когда он, спотыкаясь, подбежал к ней. — Мистер Уизли... — Гарри задыхался, слова вылетали сбивчиво. — Его укусили... змея... я видел... я был змеем... я чуть не убил его... — Тихо, тихо, — Амелия взяла его за руку и, не обращая внимания на удивленные взгляды всего зала, потащила к выходу. — Пойдем. Не здесь. Она завела его в пустой класс на третьем этаже, усадила на подоконник, достала из сумки фляжку с водой, которую всегда носила с собой. — Пей, — приказала она. — Медленно. И рассказывай. Гарри пил, давился, рассказывал. О видении, о змее, о том, как ощущал клыки, впивающиеся в плоть, как чувствовал кровь на языке. О том, что теперь все точно поймут — он чудовище, он опасен, его надо запереть. Амелия слушала. Не перебивала. Не оценивала. Просто была рядом, держала его за руку и слушала. Когда он закончил, в классе повисла тишина. — Я думал, ты ненавидишь меня, — прошептал Гарри, не поднимая глаз. — После того, что я наговорил... я думал, ты никогда не захочешь меня видеть. — Я ненавижу тебя, когда ты ведешь себя как безмозглый герой, — тихо ответила Амелия. — Когда лезешь куда не следует, не думая о последствиях. Когда говоришь гадости, которых не думаешь. — Она взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя. — Но я люблю тебя всегда. Даже когда ты идиот. — Я был идиотом. Прости меня, — в его глазах стояли слезы. Гарри Поттер, герой, спаситель, плакал перед ней. — Я не хотел... я не думал... ты самое важное, что есть в моей жизни, а я... — Тсс, — Амелия прижала палец к его губам. — Я знаю. Ты всегда будешь идиотом, Гарри Поттер. Это часть твоего обаяния. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Но ты мой идиот. И ничей больше. Он обнял её так крепко, что затрещали ребра. Амелия обняла в ответ, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — дым, траву, его. Кофта, по которой она плакала ночами, была всего лишь бледной тенью настоящего. — Я так скучал, — прошептал Гарри ей в волосы. — Три недели ада. Я не мог думать ни о чем, кроме тебя. — Я тоже, — призналась она. — Я плакала в твою кофту по ночам. Гарри отстранился, посмотрел на неё с нежностью и удивлением. — Ты хранила мою кофту? — Ты её забыл. Я не воровка, — фыркнула Амелия, но покраснела. — И вообще, не отвлекайся. У нас есть проблемы поважнее. — Знаю, — Гарри вздохнул. — Иди, — Амелия коснулась его щеки. — Я буду ждать у озера. — Ты всегда ждешь, — улыбнулся он. — Потому что ты всегда приходишь. В конце концов. Он поцеловал её — быстро, крепко, благодарно — и выбежал из класса. Амелия смотрела ему вслед и чувствовала, как на сердце становится тепло. Буря не закончилась. Впереди были новые испытания, новые ссоры, новые опасности. Но они снова были вместе. И это было главным. После того случая что-то изменилось. Гарри стал другим — не менее отчаянным, не менее упрямым, но более... внимательным. Он находил время для неё. Спрашивал, как дела. Замечал, когда она уставала. Приносил чай без напоминаний. — Ты меняешься, — заметила Амелия однажды, когда они сидели у озера, наблюдая за таянием льда. — Пытаюсь, — ответил Гарри. — Ты сказала, что хочешь быть частью моей жизни, а не просто убежищем. Я думал об этом. И понял, что ты права. Я использовал тебя как отдушину, а сам не давал ничего взамен. — Ты давал, — возразила Амелия. — Ты давал мне себя. Просто иногда я теряла тебя в толпе. — Больше не потеряешь, — пообещал он. — Я буду держаться за твою руку. Крепко. — Обещаешь? — Обещаю. — Он посмотрел на неё серьёзно. — И знаешь что? Ты была права насчёт Отряда Дамблдора. Это опасно. Амбридж рано или поздно узнает. Но я не могу остановиться. Прости. — Я знаю, — вздохнула Амелия. — Поэтому я помогу тебе сделать это максимально безопасно. Есть способы заметать следы, о которых Амбридж даже не догадывается. — Например? — Например, настоящие карты с поддельными маршрутами, — усмехнулась она. — У моего отца есть знакомые в Отделе тайн. Я кое-чему научилась. Гарри посмотрел на неё с восхищением. — Ты невероятная. — Я знаю, — улыбнулась Амелия. — Поэтому ты меня и любишь. — Поэтому, — согласился он и поцеловал её. Лёд на озере треснул с тихим звоном. Весна вступала в свои права. Июнь. Амелия узнала о том, что случилось, только на следующее утро. Вся школа гудела. Гарри Поттер и его друзья сражались с Пожирателями смерти в Министерстве магии. Погиб Сириус Блэк. Крёстный Гарри. Она ждала его у Больничного крыла, не в силах усидеть на месте. Когда его наконец выпустили, он вышел — не просто уставший, а опустошённый. Пустой. Сломанный. Он увидел её и остановился. — Сириус, — только и сказал он. — Он... я не успел. Амелия молча подошла и обняла его. Крепко, как тогда, в пустом классе. Как всегда, когда ему было больно. Гарри уткнулся лицом в её плечо и заплакал — беззвучно, содрогаясь всем телом. Она гладила его по голове, по спине, шептала что-то бессвязное, успокаивающее. — Я здесь, — повторяла она. — Я с тобой. Я никуда не уйду. Они стояли так посреди коридора, и никто не решался подойти. Даже Рон и Гермиона замерли в отдалении, понимая, что это не их момент. — Я люблю тебя, — прошептал Гарри, когда смог говорить. — Я знаю, — ответила Амелия. — Я тоже тебя люблю. И мы справимся. Вместе. Гарри поднял на неё красные, опухшие глаза и попытался улыбнуться. — Ты всегда говоришь "вместе". — Потому что по-другому не работает, — просто сказала она. — Мы команда, помнишь? Гриффиндорский дурак и его слизеринская совесть. Он слабо рассмеялся — первый смех за долгие дни. — Я люблю тебя, Амелия Браун. — Я знаю, Гарри Поттер. Иди уже, поешь. Тебе нужно восстановить силы. Он кивнул и, взяв её за руку, пошёл в Большой зал. Вместе. Война надвигалась неумолимо — как прилив, который сначала кажется далеким шумом, а потом вдруг накрывает с головой, не оставляя шанса выплыть. Амелия чувствовала это каждой клеткой своего тела. В воздухе Хогвартса поселилось что-то тяжелое, липкое, похожее на предчувствие грозы. Даже привидения, казалось, двигались тише, даже портреты говорили шепотом. Благодаря своим связям в чистокровном мире, она знала больше, чем хотела бы. Знала, что Пожиратели набирают силу. Знала, что Темный Лорд уже не миф, а реальность, собирающая армию. Знала имена тех, кто переметнулся, и тех, кто только притворялся верными. Она боялась. Не за себя — за него. Сентябрь-октябрь. В начале шестого курса в их отношениях воцарилось странное, хрупкое равновесие. После всего, через что они прошли в пятом классе, они научились главному: говорить. — Ты опять хмуришься, — заметил Гарри однажды вечером, когда они сидели в библиотеке. Он уже не прятался за книгами — просто сидел рядом, грея её руку в своей. — Я всегда хмурюсь, — отозвалась Амелия, не отрываясь от конспекта. — Нет, сейчас по-другому. — Он взял её за подбородок и повернул к себе. — Что случилось? Амелия помедлила. Стоит ли грузить его своими страхами? У него и так полно проблем — Хоркрукс, зелья, подозрения насчет Малфоя... Но они же договорились. Говорить. — Мой отец вчера прислал письмо, — тихо сказала она. — Он работает в Отделе тайн, помнишь? Он никогда ничего не говорит прямо, но между строк... там происходит что-то страшное. Люди пропадают. Артефакты перемещаются. Темный Лорд ищет что-то. Гарри напрягся, но промолчал, давая ей выговориться. — Моя мать тоже пишет реже, — продолжила Амелия. — А когда пишет, то спрашивает, не хочу ли я уехать. К дальним родственникам, во Францию. Подождать, пока "все утрясется". — Она горько усмехнулась. — Будто это может утрястись само. — Ты не уедешь, — это был не вопрос. — Нет, — твердо ответила она. — Если я уеду, кто будет напоминать тебе, что драконы бывают не только в Турнире? Гарри улыбнулся той особенной улыбкой, которая предназначалась только ей. — Ты — мой якорь, знаешь? — Знаю, — кивнула Амелия. — И ты мой. Так что давай держаться друг за друга. Что бы ни случилось. Они скрепили этот договор поцелуем — тихим, долгим, обещающим. Ноябрь-апрель. В этом учебном году они действительно стали командой. Амелия научилась принимать его гриффиндорскую импульсивность — не подавлять, не высмеивать, а направлять в нужное русло. Гарри, в свою очередь, перестал считать её осторожность трусостью. Он понял: её способность просчитывать ходы на десять шагов вперед — не слабость, а суперсила. — Снегг что-то скрывает, — сказал он ей однажды после очередного урока окклюменции. — Он связан с Малфоем. Я чувствую. — Не чувствуй, — посоветовала Амелия. — Анализируй. Что именно он скрывает? Какие у него могут быть мотивы? — Я не знаю. Он ненавидит меня, это точно. — Ненависть — плохой мотиватор для предательства. Слишком эмоционально. Снегг не эмоциональный человек. Значит, есть что-то другое. Они часами сидели в Выручай-комнате, превращенной в штаб, раскладывая по полочкам всё, что знали. Амелия составляла схемы связей, Гарри добавлял детали из своих разговоров с Дамблдором. Гермиона иногда подключалась, но в основном они работали вдвоем. — Мы как Шерлок Холмс и доктор Ватсон, — пошутил как-то Гарри. — Ты Ватсон, — фыркнула Амелия. — Ты бегаешь за уликами. Я Холмс — я сижу и думаю. — Несправедливо! — Жизнь несправедлива, Поттер. Смирись. Он засмеялся и чмокнул её в макушку. Это было лучшее время. Тихий островок счастья посреди надвигающейся бури. Июнь. Она помнила ту ночь до мельчайших деталей. Зеленые вспышки над астрономической башней. Крики. Беготня. Потом тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Амелия ждала в Выручай-комнате. Она не знала, что случилось, но сердце подсказывало: что-то ужасное. Она сидела на диване, сжимая в руках шоколадную лягушку — его любимую, с карточкой какого-то древнего волшебника, которую он коллекционировал. Механически гладила обертку пальцами и смотрела на дверь. Когда дверь открылась, она вскочила. Гарри вошел не как человек — как тень. Бледный до синевы, с остановившимся взглядом, с руками, которые мелко дрожали. Он сделал несколько шагов и рухнул перед ней на колени, уткнувшись лицом ей в колени. Амелия опустилась рядом, обхватила его руками, прижала к себе. Он не плакал. Он просто дрожал — крупной дрожью, от которой сотрясалось всё тело. — Дамблдор, — выдавил он наконец голосом, которого она никогда раньше не слышала. Пустым. Мертвым. — Снегг... убил его. На моих глазах. Я был там. Я ничего не сделал. — Тш-ш-ш, — Амелия гладила его по волосам, по спине, по напряженным плечам. — Ты здесь. Ты жив. Это главное. — Я должен был... я мог... — Ты ничего не мог, — твердо сказала она. — Снегг — взрослый волшебник, один из сильнейших. Ты — семнадцатилетний мальчик. Ты бы погиб. Гарри поднял на неё красные, опухшие глаза. В них плескалась такая бездна боли, что у Амелии перехватило дыхание. — Я убью его, — прошептал он. — Снегга. Я найду его и убью. Клянусь. — Нет, — голос Амелии прозвучал как удар хлыста. — Ты не убьешь. — Что? — он отшатнулся, глядя на неё с недоверием. — Ты защищаешь его? — Я защищаю тебя, — она взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Убийство не вернет Дамблдора. Месть не успокоит твою боль. Ты сделаешь то, что велел Дамблдор. Ты найдешь крестражи. Ты закончишь его дело. Это важнее. Гарри замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Понимание? — Откуда ты... — начал он. — Я читала твои записи, — перебила Амелия. — Прости, я не могла не заметить. Ты плохо их прячешь, Поттер. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Я знаю про крестражи. Про то, что Дамблдор тебя готовил. И я знаю, что ты уйдешь. Повисла тишина. — Амелия... — голос Гарри сорвался. — Я не прошу тебя остаться, — сказала она быстро, пока не разревелась. — Не прошу. Я прошу тебя только об одном. — Она сглотнула ком в горле. — Вернись. Живым. Слышишь? Я не переживу, если с тобой что-то случится. Не после всего. Не после... Она не договорила — слезы хлынули сами, заливая щеки. Амелия Браун, никогда не плакавшая на людях, рыдала в голос, прижимаясь к нему. Гарри обнял её так крепко, что, казалось, хотел вплавить в себя. — Я вернусь, — прошептал он хрипло. — Я клянусь тебе. Чем угодно клянусь. — Клятвы гриффиндорцев ничего не стоят, — всхлипнула она в его плечо. — Эта стоит, — он отстранился, заглянул в её мокрые глаза. — Потому что она для тебя. Они сидели у Чёрного озера до рассвета. Это было их место. Здесь они ссорились и мирились, здесь впервые поцеловались, здесь обещали друг другу вечность. И здесь же — прощались. Небо было чистым, звезды горели ярко, как назло. Словно сама вселенная решила устроить им красивый фон для самого грустного рассвета в жизни. — Вон там Дракон, — тихо говорила Амелия, водя пальцем по небу. Голова Гарри лежала у нее на плече, и она чувствовала его дыхание на своей шее. — Видишь? Четыре яркие звезды — это его голова и крылья. — Вижу, — соврал Гарри. Он смотрел на её профиль, освещенный луной, и пытался запомнить каждую черточку. Родинка над губой. Длинные ресницы. Легкая морщинка на переносице, которая появлялась, когда она думала о чем-то важном. — А вон там — Лира. Самая яркая звезда — Вега. Волшебники древности считали, что она приносит удачу влюбленным. — Нам бы не помешало, — усмехнулся Гарри. Амелия повернулась к нему и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри всегда таял лед. — Нам не нужна удача, Поттер. У нас есть упрямство. Твое гриффиндорское и мое слизеринское. Этого достаточно, чтобы свернуть горы. — Или выжить в войне. — добавил он. — Или выжить в войне, — кивнула она. Они замолчали, глядя, как небо на востоке начинает светлеть. Рассвет приближался неумолимо, как приговор. — Я люблю тебя, Гарри, — прошептала Амелия, когда первые лучи солнца позолотили верхушки деревьев Запретного леса. — Я люблю тебя, Амелия, — ответил он, касаясь губами её виска. — И я вернусь. Обещаю. — Иди уже, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А то я разревусь, и ты никуда не уйдешь. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю, — сказал Гарри. — Ты справишься. — Я не справлюсь. Я буду просто ждать. Это другое. Он кивнул, развернулся и пошел — прочь от озера, прочь от неё, навстречу войне. Амелия смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в утреннем тумане. Потом еще долго сидела одна, глядя, как солнце поднимается над озером, и позволяла слезам течь свободно. Рядом никого не было. Можно было не сдерживаться. Она осталась в Хогвартсе. Карроу хозяйничали в подземельях, превратив Слизерин в филиал ада. Амелия научилась новому искусству — искусству выживания. Она кивала, когда нужно было кивать. Молчала, когда хотелось кричать. Помогала тем, кому могла помочь, не привлекая внимания. По ночам, в своей кровати, под одеялом, она читала его письма. Их было немного — Гарри не мог рисковать, отправляя весточки часто. Но каждое письмо она заучивала наизусть, водила пальцем по неровным строчкам, пытаясь угадать, в каком настроении он их писал. "Я жив. Не спрашивай где. Думаю о тебе каждый день. Г." "Нашел кое-что. Долгая история. Расскажу, когда вернусь. Скучаю. Г." "Звезды здесь другие. Но я смотрю на них и представляю, что ты рядом и показываешь созвездия. Люблю. Г." Последнее письмо пришло в апреле. Она носила его под мантией, у самого сердца. А потом письма прекратились. Амелия не спала ночами, вглядываясь в горизонт за окнами подземелий. Она знала, что он жив — чувствовала это кожей. Но тишина была мучительной. — Ты должна верить, — шепнула ей однажды Полумна, встретив в коридоре. — Он вернется. Такие, как он, всегда возвращаются к тем, кто ждет. — Откуда ты знаешь? — Нырны сказали, — загадочно улыбнулась Полумна. — А они никогда не ошибаются насчет влюбленных. Амелия не верила в нырнов. Но в Гарри — верила. Битва за Хогвартс была адом. Амелия сражалась. Не потому что хотела геройства — потому что это был её дом, её школа, её жизнь. Потому что среди защитников были её однокурсники, её профессора, её друзья. И потому что он был где-то там, и она должна была продержаться до его возвращения. Зеленые вспышки. Крики. Запах крови и дыма. Стены, которые помнили её семилетнюю историю, рушились на глазах. Когда всё закончилось, наступила тишина. Та самая страшная тишина, которая бывает только после битвы — когда крики затихают, и слышно только, как ветер шевелит обломки. Амелия вошла в Большой зал. Он был полон. Раненые лежали на столах, на полу, везде, где было место. Кто-то стонал, кто-то молчал, глядя в потолок невидящими глазами. Кто-то уже не смотрел никуда. Она шла между ними, вглядываясь в лица. Рыжие волосы — не он. Темные — не он. Седая голова — профессор, не он. Гарри не было. Она остановилась посреди зала, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Холод поднимался откуда-то изнутри, заполняя грудь, горло, глаза. Нет. Только не это. Только не после всего. Только не... — Амелия. Голос был хриплым, уставшим, надорванным — но это был его голос. Она обернулась. Он стоял в дверях — грязный, в крови (своей? чужой?), с разбитой губой и дикой усталостью в глазах. Но живой. Живой. — Я вернулся, — сказал он. Просто. Будто не было года разлуки. Будто не было войны. Будто он просто опоздал на свидание к озеру. Амелия не побежала. Она вообще не могла двигаться. Стояла и смотрела, как слезы текут по щекам — свободно, не скрываясь, не стесняясь. Гарри подошел сам. Остановился в шаге, разглядывая её так же жадно, как она — его. — Я знала, — выдохнула она наконец. — Я знала, что ты вернешься. — Ты обещала ждать. — Я ждала. Он шагнул вперед и обнял — так крепко, как не обнимал никогда. Амелия уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Дым. Пот. Кровь. И под всем этим — он. Её Гарри. — Я думал о тебе каждый день, — прошептал он в её волосы. — Каждую минуту. Ты была моим якорем. Моей путеводной звездой. — Звезды всегда указывают путь, — всхлипнула она. — Я же тебе говорила. Он рассмеялся — устало, счастливо, не веря, что всё кончилось. — Ты выйдешь за меня? — спросил он вдруг, не отстраняясь. Амелия замерла. — Что? — Ты выйдешь за меня? — повторил Гарри, отстраняясь и глядя ей в глаза. В его взгляде не было сомнений — только решимость. — Я знаю, что сейчас не время, что вокруг разруха, что мы только что пережили войну. Но я ждал этого семь лет. И больше ждать не хочу. Амелия смотрела на него — на этого нелепого, упрямого, бесстрашного идиота, который ворвался в её жизнь на первом курсе и перевернул всё вверх дном. Который рисовал драконов на полях книг и не замечал её платья на балу. Который называл её трусихой, а потом просил прощения у озера. Который уходил на войну, обещая вернуться, и вернулся. — С ума сошел, Поттер? — всхлипнула она. — Только что войну закончил, убил Волан-де-Морта, а уже предложения делаешь? — Так да или нет? Она посмотрела на него долгим взглядом, смахивая слезы. — Да, — выдохнула она. — Конечно, да. Идиот. Он поцеловал её прямо там, посреди разрушенного зала, среди раненых и убитых, среди пепла и дыма. Никто не обратил внимания — у всех были свои причины целовать друг друга в этот день. Чистокровная слизеринка и Мальчик-Который-Выжил. Та, кого учили выжидать, и тот, кто не умел сидеть на месте. Враг народа по крови и герой по рождению. Они стояли посреди хаоса, обнявшись, и мир вокруг них сиял ярче любой магии. Потому что они нашли друг друга. И это было главным чудом. — Мама, мама, а это правда, что ты была слизеринкой? Амелия улыбнулась, глядя на свою семилетнюю дочь с копной черных волос и серыми глазами. Лили сидела у неё на коленях, листая старый школьный альбом. — Правда. — А папа был гриффиндорцем? — Был и есть, — подтвердил Гарри, входя в гостиную с подносом, на котором дымились чашки с чаем. — Самый настоящий гриффиндорец. — И как вы вообще познакомились? — Лили наморщила носик. — Гриффиндорцы и слизеринцы же не дружат! Амелия и Гарри переглянулись. В их взглядах плясали смешинки и тени прошлого. — В библиотеке, — ответила Амелия. — Он рисовал драконов на книге. — А она учила меня жизни, — добавил Гарри, садясь рядом и кладя руку на плечо жены. — До сих пор учит. — Папа, ты смешной, — фыркнула Лили. — Я знаю, — кивнул Гарри. — Но твоя мама почему-то меня любит. — Потому что глупая? — предположила Лили. — Потому что он мой, — ответила Амелия, целуя мужа в щеку. — Гриффиндорский дурак. Но мой. За окном их дома у моря садилось солнце, окрашивая небо в те самые цвета, которые они столько раз видели над Чёрным озером. Где-то вдалеке кричали чайки, а в камине потрескивал огонь. Семь лет войны, потерь, ссор и примирений остались позади. Впереди была целая жизнь — тихая, счастливая, полная чаепитий и детского смеха. И звезд. Много звезд. — Мам, а покажешь мне созвездия сегодня? — спросила Лили, зевая. — Покажу, — пообещала Амелия. — Как когда-то папе. — Папа тоже учил звезды? — Папа учился совсем другому, — усмехнулся Гарри. — Но твоя мама — отличный учитель. — Для тех, кто готов слушать, — добавила Амелия, и в её глазах блеснула та самая искра, которая зажглась много лет назад в библиотеке Хогвартса. Гриффиндорский дурак и его слизеринская совесть. Их история длиною в жизнь.