утро.

      по правде говоря, таринцев никогда бы не подумал, что одним прекрасным (каникулы же) воскресным летним утром проснётся вот так:       мокрым.       мокрым от того, что ему, некогда мирно почивавшему и видевшему очередной хороший сон про совместное светлое будущее за пределами россии, вылизывают лицо; причём проводят тёплым языком так смело, настойчиво и старательно — не жалея слюны, от подбородка до лба, — что игнорировать влагу повсюду становится выше человеческих сил.       ну, или почти.       во всяком случае, как неожиданно это начинается, так и прекращается.       похоже, кое-кто ловко переключился на новую жертву, оставшись без желаемой реакции на внеплановые водные процедуры, оказанные просто так, по доброте душевной, и вместе с тем посчитав кирилла неблагодарным «кожаным».       наверное, он теперь даже в собачьем чёрном списке. до первой прогулки и ласкового почёсывания за ухом, разумеется.       ага, умение сохранять каменный ебальник при любых обстоятельствах иногда кажется очень полезной суперсилой для того, чтобы лишний раз, типа, никто не доставал.       пока ещё не жаркое солнце нежит лучами оголённые ноги, и кирилл ощущает кожей его приятное тепло. даже как-то и не верится, что всего лишь через несколько часов от солнца захочется спрятаться в ванной и остаться там до самого вечера, чтобы вместо этого приятного тепла случайно не заработать себе ожог второй степени. из открытого настежь окна веет прохладой и доносятся весёлые голоса детей из детского сада под домом.       если мелкие уже на прогулке, то десять часов точно есть.       что же, теперь можно выдохнуть.       вдох.       выдох.       кирилл думает, что поспит ещё немного и встанет позже, чем обычно, но нет. тело, до этого лежащее прямо под боком в удивительном спокойствии, принимается вдруг егозить; матрац из-за резких телодвижений дважды тихо скрипит уставшими пружинками, и чужой локоть, как назло, метко прилетает в бок.       воздух моментально вышибает из лёгких через раздутые ноздри. возникшая после удара боль пульсирует, разносится по туловищу волнами.       — блять, саша! — цедит сквозь зубы таринцев, хватается за тёплую сашину руку, чтобы остановить от дальнейшего нежелательного рукоприкладства и самому не ответить тумаком по одной плохой привычке. — чего ты меня бьёшь?       несколько секунд саша молчит, только хлопает глазами и смотрит почти бессознательно, потому что ото сна всё ещё отходит; а затем — осознаёт.       в любимых до щемоты в сердце глазах — цвета чёрного моря — застывает кромешный ужас.       кирилл ощущает, что хочется сашу успокоить и расцеловать. злиться на него невозможно и нельзя.       — ой, прости, пожалуйста! я не специально! сильно больно? куда я тебя-       маршева тирада внезапно прерывается. пёс с тем же усердием вылизывает ему щёку, напоминая о своём присутствии хозяину.       — о господи, спарки, как ты сюда попал?! я же закрывал дверь! — к привычной утренней возне закономерно присоединяется ещё один пострадавший от любвеобильности пса. — блин, не надо меня вылизывать! пожалуйста, боже!       от такой мирной утренней картины стихает даже боль. теплота наполняет всё тело целиком и полностью, и кирилл не сдерживается от тихой беззлобной усмешки.       а ведь он минуту назад намеревался поваляться в постели до самого обеда, но ничего страшного: в жизни ведь ничего не идёт по плану.       таринцев приподнимается на локте и, сдвинув сашины тёмные прядки в сторону, быстро целует в лоб.       — видимо, он просто очень сильно хочет гу-       саша, смущённый и краснеющий, торопливо накрывает рот ладонью.       — кирилл, это слово под запретом! ты же знаешь! никаких «на улицу» и никаких «гулять»!       спарки спрыгивает с кровати и радостно виляет хвостом, коротко гавкнув и высунув язык. таринцев приподнимает бровь. теперь всё-таки придётся тащиться на прогулку; пёс-то уже вконец завёлся.       — боже, я идиот, — саша убирает руку и шлёпает себя по лбу.       — да ладно тебе, я с тобой пойду, — уверяет кирилл и мягко поглаживает сашу по боку. вспомнив, что в холодильнике мышь повесилась, добавляет: — зайдём ещё в магаз, а то хавать нечего.       — ага, давай. мама до сих пор волнуется, что я один в квартире от голода откинусь. бабушка ещё после обеда прийти должна, принесёт чёта.       саша наблюдает за тем, как кирилл поднимается с постели, потягивается и наклоняется, чтобы потрепать спарки за ухом. глаза сами по себе притягиваются к родинкам на чужой спине. маршев сглатывает с трудом.       ну и мысли с утра пораньше в голову лезут.       — у меня тапок куда-то улетел, я твои надену.       — а? ладно.       утро медленно перетекает в обычное. таких будет тысячи, миллионы и тысячи миллионов.       саша чувствует под кожей, нутром и сердцем, и верит так искренне, как не верил когда-то во что-то другое: в деда мороза, зубную фею, видео с точно не постановой и сверхъестественным, сказки и добро человечества.       ну, знаете, всё это оказалось фуфлом; а кирилл не такой и таким никогда не окажется — он настоящий.       он всегда здесь.       саша улыбается, пряча половину улыбки в чужую подушку и вдыхая оставшийся запах волос.       как же сердцу хорошо.       — я тебя люблю.       кирилл оборачивается у двери.       — я тебя тоже люблю.       таринцев тоже улыбается — в ответ.