Недосказанность

— Чума на оба ваши дома! — проклятие или предсказание сорвалось тогда с его губ, он сам не знал.       Но останавливаться на этой мысли не было смысла. Слова слетели легко, улыбка застыла на устах, а взгляд зелёных глаз терял осмысленность. Если смерть — это забытье во тьме, где утихает поток беспорядочных мыслей, гаснут последние желания и притупляются чувства, то он был не против познать ее в полном объеме. По крайней мере теперь не придется искать смысл на дне граненного бокала.       Смерть была похожа на вечный сон без сновидений и впервые это не казалось ужасным. Даже наоборот, она ощущалась неким освобождением от чего-то далекого и тяжелого, что он тащил на себе столько лет, как ненужный саквояж без ручки. Образ и маски никогда не были легкой ношей.       Меркуцио не помнит, что было там за гранью Жизни, он тогда ничего не осознавал и, вероятно, плыл по течению, не желая бороться с пустотой, но госпожа с косой не сочла его достойным своего дара и вышвырнула сломанной куклой обратно в суровую реальность.       Первое, что он тогда услышал, это пение птиц за окном. Трель мелких пташек наводила на мысль, что весна еще не окончена и почему-то осознание этого согревало. Свежий ветер коснулся его кожи, мягко колыхнул черные кудряшки и проник в легкие. Сопротивляться больше не было ни сил, ни желания, и тогда он открыл глаза. Фиолетовый балдахин в солнечном свете смотрел на него с неким осуждением. Колокольчики на подвязках толстых колонн кровати ловили «зайчиков» из-за чего полотно над Меркуцио казалось небосводом, полный звезд. В горле першило, он чувствовал, как потрескались губы и как полость болтливого рта обжигал сухой спазм жажды. Приподняться ему не дал крик служанки и звон битой посуды. —Господи! Очнулся! — в ее голосе мешалась радость и испуг, но Меркуцио было не до нее.       Потребность в воде затмила желание понять, что разбила взволнованная прислуга, которая тут же выбежала за дверь. Видимо, докладывать о состоянии племянника принца непосредственно Эскалу.       Бок болел и колол неприятно. Эта боль требовала вновь окунуться в забытье, и Меркуцио почти снова в него впал, но кто-то заботливый все же приподнял ему голову и позволил коснуться холодного кубка. Чистая вода имела вкус родника и запах листвы. В голове сразу зажурчал ручей и он вспомнил, как будучи ребёнком перепрыгивал его по скалам, пока не споткнулся на мху и не упал своей неугомонной частью в небольшой поток.       «Вот же глупец!» — воскликнул тогда мальчишка постарше, которого Меркуцио забрызгал. Ох, как же весело было потом дразнить этого фырчащего Кота, убегая со всех ног от него.       Руки дяди были большими, теплыми и пахли чернилами, возвращая его из потока воспоминаний. Он был дома в надежных руках, пальцы которых с трепетом гладили его по щеке. Разбитый голос дяди, как молитву твердил одно и тоже: «пожалуйста, Меркуцио, задержись тут еще…»       Он бы рассмеялся, но из горла вырвался только хрип. Как сказать дяде, что Смерть отвергла его и теперь он навеки проклятие Вероны? Может позже он об этом оповестит всех, в том числе виновника своего состояния. О, как же он ждет встречи с Тибальтом. Посмотреть в его карие глаза, услышать злое фырканье вместо извинений, снова поспорить… Меркуцио расплывается в улыбке, думая о том, что никуда тот от него не спрячется, а значит как только он встанет они снова столкнутся на улицах Вероны и, возможно, даже скрестят шпаги.       Второй раз он просыпается более осознанно, даже может пошевелиться. Солнечные зайчики с балдахина переползли на его лицо и теперь он хмурился, фыркал и пытался спрятаться под одеялом, но бок вновь разболелся от его копошения, грозя открыть рану от меча Капулетти.       Меркуцио открывает глаза, медленно приподнимается, усаживаясь на постель. Взгляд фокусируется не сразу, сначала размывая дверь, а потом делая её все более отчетливее. Служанки уже не поднимают криков от его пробуждения, обхаживают только со всех сторон, видимо, по указке дяди. Когда меняют повязки, он отводит взгляд не желая видеть уродство шрама от «когтей Кота», зато ест с удовольствием, будто его морили голодом все дни. От истины он был недалек, ведь три дня пролежал в полуобморочном состоянии и теперь смотрел, как солнце прячется за тучи и небеса топят Верону в проливном дожде. Мелкие капли били по стеклам, мрак за окном не желал рассеиваться, будто сам творец кого-то оплакивал. Ни дяди, ни Париса, ни даже Валентина — не было во дворце, чтобы скрасить его одиночество.       В конце концов он уснул снова, чтобы потом проснуться от яркой вспышки молнии и оглушительного грома. Действительно беспокойный день и ночь. Дождь прекратился только к утру, а там снова запели птицы и засияло солнце, будто и не было раннего кошмара. Дядя навестил его ко второму завтраку, сел напротив кровати, ощупал Меркуцио где мог, повертел его голову во все стороны, несколько раз спросил о самочувствии и только потом успокоился, опустив руки.       Меркуцио морщился и фыркал, но все же не сопротивлялся. Дядя ведь волновался за его жалкую жизнь, но когда он наконец-то получил свободу, то прочистил горло и задал волнующий его вопрос: — Где этот проклятый Кот? — спрашивает парень без предисловий. — Дядя, ты ведь не казнил его? Он ведь в темнице? Хочу посмотреть на морду этого самовлюбленного Крысолова сквозь прутья решетки.       Эскал заметно замялся, поджав губы, но Меркуцио было не до мимики дяди. Он уже мысленно репетировал, что скажет Капулетти при встречи. Нужно будет порепетировать, чтобы его речь не выглядела слишком драматичной. — Меркуцио, послушай. — осторожно начал принц, но парень слушал его вполуха, фантазируя, как высокомерно и гордо Капулетти вскинет голову и схватится за шпагу, — Ромео, твой друг. Он потерял голову… — Да-да, от любви к Джульетте. — конечно, Меркуцио об этом знал, и пострадал он, к слову, тоже из-за этого, надо бы стрясти с друга компенсацию, — Но как это связано с сеньором Тибальтом? — Ромео убил его. Вчера… Капулетти проводили сеньора Тибальта в последний путь. — Да, мне плевать кого там проводили Капулетти, я спрашиваю… — Меркуцио закатывает глаза, вскидывает руки, а затем замирает, глупо моргнув, — Кого проводили? — Тибальта. — Куда? — снова спрашивает Меркуцио, чувствуя себя дураком. Сказанное дядей не хотело укладываться в голове. — В Рай или в Ад, уж там, как решит Всевышний. Его похоронили, Меркуцио. — со вздохом ответил мужчина, качнув головой. — Прости, я не стал ничего требовать с Капулетти. Они итак пострадали.       Он смотрел на дядю почти не моргая. В ушах зашумело, как тогда, в детстве, когда он упал в ручей. А потом он рассмеялся. И мгновенно схватился за бок, потому что рана от меча Капулетти снова вспыхнула болью, но смех не прекратился. Он становился все громче, истеричнее, с надрывом.       Шутка. Это все нелепая шутка, чтобы его проучить. Наверное, это все идея Париса. У того никогда не было чувства юмора, вот он и предложил дяде сморозить такую глупость в надежде уберечь Меркуцио от поиска приключений. Кота могли изгнать с позором за нападение на племянника принца или он уехал сам, а может сбежал трусливо поджав хвост. Вариантов много…       Но умереть он не мог.       Только не Капулетти с его девятью кошачьими жизнями. Да, и если подумать, Тибальт — легендарный фехтовальщик, как его вообще мог уложить Ромео? Тем более убить? Да, и сам Ромео тот ещё избалованный ребенок, он бы никогда… Правда же? — Меркуцио? — тихо и осторожно зовет дядя, кладя руку на его плечо.       Парень все ещё смеется, но теперь яснее чувствует влагу на своих щеках и капли на ресницах. Он давится смехом, растерянно смотря на одеяло, когда с кончика носа срывается капля, падая на ткань. — Иди сюда. — дядя притягивает его к себе, крепко обнимая.       В его руках истеричный смех медленно, но верно превращается в вой раненого зверя. И Меркуцио крепко сжимает рубашку мужчины в руках, скуля, пока в голове бьется всего лишь два слова: «не правда».       Неделю спустя, когда лекарь дает разрешение на самостоятельные передвижения, ноги сами приносят Меркуцио на площадь, где последний раз они видели друг друга. Верона живет в своих же страстях, как будто ничего и не было. Так, будто тут он не проклинал обе семьи, а Капулетти не проливал свою кровь. Дождь смыл все следы их дуэли, смыл и смысл существования паяца. В чем прелесть шута, если он более не может шутить над своим агеластом?       Меркуцио не знает так и застыв у фонтана. Люди проходили мимо него, кто-то весело болтал, кто-то гулял с дамой сердца, а кто-то бежал со всех ног разнося очередную сплетню. Никто не обращал на него внимание, как и сам Меркуцио не видел никого, сосредоточив свой взгляд лишь на узком переулке, который вел к особняку дома Капулетти. Казалось, что ещё немного и Кот со своими прихвостнями выйдет оттуда. Тогда кошмар паяца рассеется.       Он ждал. Вздрагивал от каждого мужчины в алом с золотым львом герба Капулетти, но ни в одном не находил знакомые черты лица. — Меркуцио! Меркуцио! Да, Господи, Меркуцио! — кто-то схватил его за плечо, резко развернув и вгляделся в глаза. — Я так рад, что ты жив, но, друг, ты выглядишь хуже покойника.       В голосе Бенволио полно беспокойства. Он чуть крепче сжимает плечи друга, пытаясь добиться от него хоть какой-то реакции, но всё, что может дать Меркуцио — это попытку в улыбку. Он неестественно тянет уголки губ вверх, но сам осознает насколько тяжело вновь повесить на лицо привычную маску шута. Паяц отстраняется первым, что-то говорит о делах и уходит на ватных ногах под новый оклик друга.       Меркуцио недолго блуждает. Башня Ламберти, где когда-то в редкие моменты перемирия они с Тибальтом делили одну бутылку вина на двоих, находит его сама. Ему все ещё тяжело из-за раны, но он упорно взбирается по ступеням на самый верх, привычным и отработанным движением ломает замок — проклятый Кот сам научил его этому трюку. В помещение пусто, прохладно и мрачно. Он зажигает факела и проходит к подоконнику, где они сидели вдвоем, передавая из рук в руки вино из погребов Делло Скалла. — Мне так и не хватило смелости прийти к тебе на могилу, чтобы сказать… — срывается с его губ вместе с жалкой пародией на усмешку.       Он садится на подоконник, свесив ноги из окна вниз. Наблюдает, как солнце садится за горизонт и свечники зажигают фонари. Ветер становится холоднее, заставляя поежится и обнять себя. В такие моменты Тибальт снимал с себя свое тяжелое кожаное пальто и накидывал его на острые плечи Шута, укутывая терпким кедровым ароматом. Никто из них не заострял внимание на этом жесте, но сейчас Меркуцио так не хватало этого тепла, которого уже не вернуть, этого хриплого голоса, который проворчит: «заболеешь же, идиот», что уже не услышать, этого упрямого взгляда карих глаз…       Они больше никогда не перекинутся парой фраз, не пересекутся за стенами Вероны в поисках прохлады в летний зной, не затеряются в толпе, чтобы незаметно подняться на Ламберти, не выпьют вместе, не коснутся друг друга, забывшись на минутку.       Да, и никаких «они» больше и не существует для Вероны. — Может бросить все и попробовать снова? С первой встречи, примерить роли злодеев, возомнивших себя вершителями судеб. Нашей харизмы и самолюбия хватило бы, чтобы провернуть новый сценарий. Как тебе? Опять назовешь это глупостями, да, Ваше Кошачье Величие? — он тихо смеется, когда получает в ответ лишь тишину. — Ох, уж этот твой осуждающий взгляд… Я приду к тебе. Просто, чтобы убедиться, что эта твоя смерть просто ужасно сыгранный спектакль.       Меркуцио и правда приходит на старое кладбище. Фамильный склеп Капулетти с его серыми покрытыми мхом каменными рыцарями невозможно не найти. Он застывает на пороге, а затем заходит внутрь, морщась от запаха плесени и застойной воды. Внутри мрачно и темно, поэтому приходится чиркать огниво у факела, чтобы осветить замкнутое помещение. Паяц ругается, чихает, когда дым залетает в нос от подожжённой тряпицы на деревяшке. — Как у тебя тут не гостеприимно. — ворчит парень, отбросив черные кудри назад и разворачивается.       Один из каменных гробов весь облеплен алыми розами — цветы и символ Капулетти. Многие уже засохли и потеряли лепестки, но Меркуцио все равно на этот ужас кладет обломанные ветки пышной сирени яркого фиолетового цвета. Он смотрит на могилу и все ещё не может поверить, что именно этот ящик принадлежит Тибальту. Даже табличка с именем и фамилией Кота, кажется чужой. — Кто-то мне сказал, что сирень символизирует первую любовь. Представляешь, этот цветок дарят только один раз, как первый букет любви. Бред, да? Вот и я думаю, что глупости. — он проводит дрожащими пальцами по буквам на эпитафии, чувствуя соблазн схватиться за бетонную плиту и столкнуть её в сторону, чтобы отворить гроб.       Он делает глубокий вдох, медленный выдох, собираясь с силами, а потом все же толкает проклятый камень. Запах разложения просачивается первым сквозь образовавшуюся щель и от него начинает тошнить, но он все равно продолжает двигать плиту, пока не открывает достаточно, чтобы увидеть. Меркуцио не сразу опускает взгляд. Он дышит, чувствуя, дрожь во всем теле, сглатывает, собирает остатки своей воли и все же смотрит вниз.       Смотрит. Но не узнает.       Мозгом, конечно, понимает кто лежит в этой каменной коробке в белом одеянии с таким спокойным и расслабленным выражением лица, которого Меркуцио никогда не видел, но узнать все равно не может. Ноги подкашиваются сами собой и он медленно оседает на пол, держась пальцами за бортики чужого гроба. — Тибальт… — имя слетает с его губ в надежде разрушить наваждение, разбудить покойного от вечного сна, но заклинание не работает.       Даже когда он повторяет его снова и снова, все ещё не воспринимая мужчину, чей сон пытается потревожить, тем цепным псом семьи Капулетти, который жил только честью и кодексом. Он смотрит, но не видит в нем своего Кота, а затем и вовсе опускает глаза на пол. — Безумие… — выдыхает он, опуская наконец-то камень и оставаясь на коленях перед гробом.       Меркуцио не помнит, как добирается до дома. Кажется, его находит Парис и почти насильно ведет ко дворцу. Но отчетливо помнит, как напивается после, не в силах избавится от запаха гниющих цветов и трупного разложения. Алкоголь тащит его в беспорядочные сны от которых ему физически плохо. Он каждый раз просыпается с тихим ужасом, когда во сне мелькает знакомый до боли силуэт, ведь в реальности его нет. И кажется, что Меркуцио начинает сходить из-за этого с ума.       Пока Парис и дядя заняты подготовкой к свадьбе с Джульеттой, он шатается по всем кабакам Вероны, топя себя в вине, в поисках то ли истины, то ли утешения. Не находит ни того, ни другого, ни третьего. — Меркуцио, тебе нужно взять себя в руки. — говорит Бенволио, отнимая у него бокал.       Меркуцио только оглушительно смеется, зная, что брать там уже нечего. Всё, что было умерло в том гробу, осталось в цветках сирени в темном склепе и забылось в чужом безмолвии. Ему нечего брать в руки, кроме факта того, что Тибальт умер, а вместе с ним кажется погиб и он.       Но Шоу должно продолжаться, а представление всегда требует грандиозного финала. Меркуцио пытается, он же боец, хоть и не по природе, но он пытается. Почти завязывает с алкоголем, почти перестает не спать по ночам в страхе, что снова увидит живой и теплый взгляд карих глаз, почти существует.       На годовщину смерти назло кладет лилии поверх свежих алых роз. «Белая верность» смотрится чужеродно на фоне кроваво-красного, но Меркуцио находит в этом свое очарование. Он сам в белом, будто пришел не на могилу к бывшему не-врагу, а на свидание собрался. Может и собрался, не зря же все утро укладывал свои непослушные кудри и вылил на себя почти весь флакон масел с лавандовым ароматом. Да, и наряд он выбирал с особой придирчивостью, ведь чем роскошнее, тем привлекательнее.       Легким ударом тупой частью клинка он вновь ломает замок на крышу башни Ламберти. Годовое отсутствие дает о себе знать толстым слоем пыли. Но Меркуцио это не пугает. Он откупоривает бутылку вина, салютует кому-то невидимому на подоконнике и делает щедрый глоток. — Знаешь, а ты ведь должен мне танец, Кошак. Мы ведь так и не станцевали на том балу в доме Капулетти. — парень расплывается в улыбке, вытирает рот тыльной стороной ладони, опускает бутылку на низкий подоконник башни. — А я ведь ждал, караулил тебя у колонн, а ты с Ромео сцепился, рыцарь чести.       Он проходит в центр комнаты, встает в танцевальную позицию, припоминая движения дам, с усмешкой спрашивает у пустоты: «ведь как-то так?», а затем тихо смеется и делает первый вальсовый шаг. За ним второй, третий, четвертый, пятый… С мелодией в голове он танцует, не глядя под ноги, кружится с невидимым партнером. На тридцатом он достигает окна, смотрит только вперед, не оборачиваясь на пейзаж, что разворачивается за спиной. Небо в нежно розовых тонах, контрастирует с его одеждой и образом, но это и неважно, когда он делает новый шаг назад и нога опускается в пустоту.       Легкое мгновение полета, в котором он расставляет руки словно крылья и закрывает глаза. Острая боль, что пронзает все тело и рассудок, а затем… Темнота.