Такой тип

Он знаком с таким типом женщин. Энджи его ничем не удивила. Отвергнутая женщина страшна, потому что отвергнутая всё что разъярённая. Разъярённая, в свою очередь, страшна склонностью ко мщению; изобретательному, к тому же. Но отнюдь не всякая линчевательница прибегает к такой каверзе, как лживые обвинения, но такая злобная, оскорблённая сука, как Энджи, привыкшая получать своё за выкатившиеся полукружия грудей. Она всё равно начнёт распускать слухи, как он распускал руки, разной степени грязности, а её верная подружка Доди их подхватит, в независимости от того, что подумает на их счёт (стоит ли говорить о том, что официантка Эглантерии, что одна, что другая, не имела к этому занятию наклонности?). И он подумал: отчего бы ему не добавить в них зерно правды? Семя в розовые трусики Энджи (сей образ отпечатался в его памяти), до которого она столь остервенела, что не остепенела и за недели его молчаливых отказов. Отчего не извлечь из этого пользу? Он давно не был с женщиной, и постоянная близость с дамами Эглантерии (эмоциональная — с Роуз, которой здравый смысл запрещал перейти в нечто большее, телесная — с Энджи, которой здравый смысл запрещал перейти в нечто большее) подводили его к черте самообладания. У него могла быть выучка солдата, но он, в конце концов, был и простым мужчиной. Мужчиной, который за последний месяц повидал больше искушений, чем за прошедший год. А когда он будет получать по морде (если обиженному бойфренду и его дружкам таки удастся добраться до него), то хотя бы будет за что. Он не хотел с ней спать, видит Бог, не хотел. Именно поэтому, когда они наконец-таки уединяются в его квартире над аптечным магазинчиком, он разом оказывается на ней. Привести Энджи сюда — верное средство распрощаться с этим местом. В конце концов, он не приводит её домой, и её присутствие в этом интерьере (иракский ковёр и другие приметы) говорит об этом как ни что другое. У странника нет дома. К тому же, ему совсем не хочется заниматься Энджи где-то ещё: ни в кафе — на кухне или у мусорки, где она так яростно налегла на него — ни у неё дома, пока не вернулись дражайшие родители. Держа себя в узде так долго, он едва не теряет голову, когда наконец прижимается к её телу, мягкому, и податливому, и бесспорно женскому (оно ощущается так же хорошо, как выглядит), она ликует, когда поджарое, закалённое службой тело прижимается к её. Его сила ни для кого не составляет секрета, именно поэтому всё это началось, с оценивающих и скользящих взглядов, с прижимающихся куда не следует частей тела как бы невзначай, но об армейской части в Честерс-Милле не знает никто, и уж точно в это не посвящена эта легкомысленная особа. Её не волнуют такие детали как его прошлое (она думает о будущем — ни на секунду не сомневается, что вернётся к Френки (и вернулась бы, если бы Младший не убил её прежде этого)), хотя ей куда польстило бы знание о том, что легла она с командиром Барбарой, а не с Барби, поваром местной забегаловки. Он сбрасывает с неё соблазнительный халатик официантки, который так долго мозолил ему глаза, но не раздевается сам. Он хочет наказать её; за настойчивость, за наглость, за готовящуюся сорваться с языка ложь (её усилиями теперь правду). Обычно он чуткий любовник, но обычно он также не спит с девушками, подобными Энджи Маккейн. Когда она лежит удовлетворённая, как кошка, добравшаяся до сливок, дыша, словно после пробежки марафона (он не выставляет её немедленно, но непременно выставит, и она даже не будет против, спускаясь с высоты драйва, и, может, её мысли вернутся к Френки, и она ощутит вину, хотя трах был хороший, лучше чем с ним когда-либо) он думает, что, наверное, это знак. Знак о том, что пора отчаливать, потому что в Честерс-Милле он действительно задержался. Засидеться значит прорасти корнями, а это не в его привычке, не в его стиле. Возможно, Энджи оказала ему услугу — за это он должен быть к ней снисходительнее и, возможно, дать ей второй прокат. Вскоре он распрощается с ней, с Эглантереей и с городом, и только неведомая сила сможет удержать его в этом забытом Богом островке штата Мэн.