Кукольный дом

Вечер был холодным, колючим и сырым. Старый театр высился на окраине города, словно обглоданный скелет забытой декорации из чьего-то кошмара. Огромное здание скалилось трещинами в окнах, а над входом умирала вывеска: её буквы, когда-то манившие огнями, теперь походили на выбитые зубы. Здесь больше не давали спектаклей. Здесь давала балы лишь серая, удушливая пыль. — И ради этого хлама мы тащились через весь город? — Оливер сплюнул в сторону облупившейся колонны. — Считай это свиданием с историей, — отозвалась Зип, кутаясь в куртку. — Мисс Грейс была непреклонна: «культурное развитие» или неуд. Эбби молчал, застряв на полшага позади остальных. Его взгляд был прикован к дверям. Те были распахнуты слишком гостеприимно. Слишком жадно. Словно здание не просто стояло оно ждало, затаив дыхание в предвкушении обеда. — Шевелитесь, — бросил Эдвард, первым переступая порог. — Не хочу встречать здесь полночь. Стоило последнему из них войти, как за спинами раздался тяжелый, утробный звук. Щёлк. Металл вошел в пазы с отчетливостью гильотины. Никто не обернулся, тишина внутри была слишком плотной, чтобы пугаться мелких звуков. В нос ударил запах старого дерева, гнилого бархата и чего-то сладковатого — так пахнет грим, смешанный с сыростью склепа. Фойе подавляло своими размерами. Далеко вверху, в темноте потолка, застыла массивная люстра, похожая на кокон гигантского паука. На стенах висели афиши выцветшие лица актеров в масках, фигуры в гротескных костюмах кукол. На этих картинах граница между живой плотью и деревом стиралась: зритель не мог понять, где кончается человек и начинается марионетка. — Мило, — выдавил Энгель. Голос его прозвучал неестественно тонко. — Очень… атмосферно. — Тут как в фильме ужасов, который забыли сжечь после съемок, — пробормотал Оливер. Зип замерла у центральной афиши. Надпись на ней была сделана чернилами, которые казались свежими, влажно-черными:

«КУКОЛЬНЫЙ ДОМ. Режиссер — Маэстро».

— Кто такой Маэстро? — её вопрос утонул в резком вспышке света. Люстра над ними взорвалась электрическим треском. Пыльные лампы вспыхнули мертвенно-белым. А затем пространство пронзил голос. Он не шел из динамиков — он казался частью самого воздуха: глубокий, бархатный и абсолютно лишенный жизни. — Добро пожаловать... Ребята застыли, превратившись в соляные столпы. — Вы пришли как мухи, жаждущие хлеба и зрелищ, — продолжал невидимый режиссер. — Но сегодня сцена требует свежей крови. Сегодня вы станете моими лучшими актерами. Оливер выдавил нервный смешок, который тут же сорвался на кашель. — Очень смешно. Эй, кто бы ты ни был, кончай это дерьмо! Ответом был лишь скрип. Двери в зрительный зал начали открываться сами собой, медленно обнажая темноту, пахнущую старым театром и страхом. Ноги сами понесли их внутрь любопытство, смешанное с парализующим ужасом. Сцена была залита болезненным, янтарным светом. Тяжелый красный занавес висел неподвижно, словно стена запекшейся крови. И тогда они увидели его. В первом ряду, прямо по центру, сидел высокий силуэт. Длинное черное пальто сливалось с тенью кресла. Вместо лица была белая фарфоровая маска с застывшей, вечной ухмылкой. Он медленно, почти торжественно, соединил ладони. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Звук был сухим, как треск ломающихся костей. — Прекрасно, — прошептал Маэстро. — Вся труппа в сборе. Эдвард шагнул вперед, сжимая кулаки. — Послушай, урод. Нам не нужны проблемы. Мы просто на экскурсии... Человек в маске наклонил голову под неестественным углом. Его движения были слишком плавными, слишком механическими, будто его суставы работали на шарнирах, управляемых невидимыми нитями сверху. — Да... Именно так начинаются все великие трагедии. Он поднялся. Плащ взметнулся, как крылья летучей мыши. Он поклонился не ребятам, а пустой сцене. — Позвольте представиться. Маэстро. В ту же секунду двери зала захлопнулись с грохотом пушечного выстрела. Оливер дернулся, впиваясь ногтями в ладони. — Что за херня?! Маэстро медленно взошел на сцену. Свет рампы подчеркнул острые углы его маски. — Спектакль начинается, — объявил он, и в его голосе прорезалось безумие. — Правило только одно: из этого театра выйдет лишь тот, кто доживет до финальных титров. Тишина стала осязаемой. — Это не смешно... — прошептала Зип, чувствуя, как по спине ползет ледяной пот. Маэстро повернулся к ней. Казалось, глаза за прорезями маски светятся торжеством. — О, дорогая, искусство — это самая серьезная вещь в мире. Он щелкнул длинными, тонкими пальцами. Занавес пополз вверх. За ним стояли они. Десятки фигур в человеческий рост. Фарфоровые лица, раскрашенные под мертвецов, стеклянные глаза, устремленные в пустоту. И вдруг... одна из них дернулась. Раздался сухой, тошнотворный треск фарфора. Голова куклы повернулась на 180 градусов. Она сделала шаг. Рваный, дерганый, невозможный. А затем вторая. Десятая. Тридцатая. — АКТ ПЕРВЫЙ, — провозгласил Маэстро, растворяясь в тенях кулис. — ОХОТА. Куклы сорвались с места, их деревянные ступни загрохотали по сцене, как град по крыше гроба. Театр наполнился первым криком.