Могут ли мгла и туман стать уютом?

*Pov Слендермен*

***

Я наблюдал за ним неделю. Сперва не показывался. Не влиял как либо на его жизнь, не считая что из-за меня и моего внимания что-то переодически глючило. Потом я проявлял себя и свой интерес. Кошмары, помехи, много чего. Как обычно я делаю. И он спокойно держался эту неделю, и сохранил свой разум и характер абсолютно, как и неверие. Его страх - он никуда не делся, просто был утрамбован глубоко внутрь, придавлен логикой и самоконтролем. И сейчас я желкю его оголить его как электрические провода под проливной жуткий ливень. Скоро он поймет, что логика здесь бесполезна совсем. Здесь правлю только я. И сейчас тишина здесь имеет вес. Она давит на барабанные перепонки гуще, чем тот туман, что стелется по замшелым корням вековых деревьев. Я чувствую его страх - он разлит в воздухе, густой и терпкий. Такой манящий. Я могу ощущать его и кожей и щупальцами. Сладкий. Пьянящий. Этот мальчишка интереснее других - он не сломался, ни сразу, ни когда попал в лес. Он сидит, в моем лесу, на холодном мхе, и пытается дышать ровно. Зеленые глаза закрыты, но под веками все равно бегают зрачки - он пытается не думать о записке. Не думать обо мне. Это забавно. Мило и словно.. Приятно. Я делаю шаг. Бесшумно. Трава под моими ногами не приминается, мох не проминается - я здесь, но меня как будто нет. Еще один шаг. Теперь я стою прямо за его спиной, нависая над ним черной громадой размером в три метра. Так удобнее и так очень легко запугать, но не до инфаркта. Хотя тут как выдержит сам человек. Индивидуально. Он не видит меня. Пока. Но он чувствует. Холодок от моего присутствия уже пополз по его позвоночнику - я вижу, как мелко вздрагивают его плечи, как расширяются ноздри, ловя воздух, в котором появился едва уловимый запах старой бумаги, сырой земли и чего-то холодного, как сам лес и сырой мох с корнями. Его пульс участился. Снова. Сильнее. Как чудесно. Приятно очень. Обожаю человеческий страх. Особенно такой глубокий и противоречащий. Я медленно склоняю голову к его макушке. Щупальца бесшумно колышутся за моей спиной, перетекая в тумане. Одно из них тянется к дереву. К той самой записке. Осторожно, кончиком, оно поддевает пожелтевший листок бумаги с коры. Надписи и очертания моего силуэта начерчены угольным мелом специально криво и пугающе. Хруст бумаги в абсолютной тишине звучит как выстрел. Щупальце несет записку и аккуратно кладет её... ему на колени. Я делаю это намеренно. Лиам вздрагивает так, будто его ударило током. Распахивает глаза. Эти зеленые глазищи, уже не такие прищуренные и холодные, теперь огромные от ужаса, смотрят вниз, на листок, потом резко вскидываются как и его голова — и его глаза встречаются с пустотой там, где должно быть мое лицо. ... Тишина затягивается. Я не двигаюсь. Просто смотрю на него. Изучаю. Ощущаю. Он не кричит. Это редкость. Обычно кричат. Или сразу теряют сознание. А он сидит, смотрит в пустоту моего "лица" и... дрожит, но молчит. Только дыхание сбивается, да так, что он словно забывает как дышать. И сердце колотится так, что, кажется, я слышу его отчетливее, чем этот проклятый белый шум, что вечно витает в воздухе рядом со мной. Его глаза. Зелёные, полные парализующего ужаса и неверия. Глаза что наконец смотрят на меня и видят. Но не верят. Забавно. Безумно приятно. Я ждал этого взгляда. Я наблюдал за ним. Охотился. Хотя сейчас это уже охотой более сложно назвать. Я не хочу из него делать невольного прокси, марионетку... Агентом тоже нет желания его вовлекать во весь мрак и ужас что кружится вокруг меня. Нет. Он не такой. Неподходящий для этого. Хотя... Безрассудный по своему. Знает новости, боится, но идёт посреди ночи в парк, один, в полночь и затыкает уши музыкой. Наслаждается усталостью и одиночеством, даже так. Не ограничивает себя из-за страха и не ломается. Хорошие качества. Но не хочу направлять их на грязную или тем более кровавую работу. Нет. Может.. Я смогу использовать его для чего-то более полезного? Интересного и... Нового. Сломается ли он? Я жду. Смотрю и слушаю. Впитываю каждый звук его дыхания и стука сердца и каждый импульс страха в его крови. Он смотрит на меня сейчас так.. Живо. Так испуганно. И это.. Так приятно. Куда приятнее чем крики и страх от других жертв, что безрасудно бежали не зная куда и всё равно умирали.