Краш

Резиденция на холме кажется больше, чем Гарри помнит. В закатных лучах похожа на помпезный храм античных божеств — белый с колоннами, против министерской глянцевой тьмы — нынешнему министру идёт этот свет. Прекрасный ландшафт будто придаёт Гарри сил, и ноги взбегают по лестнице бодро. Чёрная форма аврора буквально сращена с кожей — день был слишком длинным, заклинание очищения едва помогает, однако кто имеет право выглядеть скверно или устало перед министром? Никто. Не Гарри Поттер, уж точно. Тяжёлая дверь открывается сама, когда он подходит. Дом встречает необычайной тишиной и маленькой левитирующей сферой — местным дворецким. Гарри следует покорно через главный холл, вниз по дальней лестнице, хитро скрытой от посторонних. — Гарри. Бархатный голос звучит ровно в тот миг, когда нога касается мягкого ковра, которым выстелен весь пол небольшого полукруглого зала. Гарри ещё не был в этой части имения, и, несмотря на то, что он здесь не для того, чтобы изучать обстановку, аврорский глаз мгновенно отмечает детали: причудливые напольные лампы в руках небольших статуй дают бледно-розовый свет, по периметру зияют непроглядно-чёрные ниши, такая же плотная тьма скрывает очертания потолка; в курильнице дымят благовония. Кингсли бесшумно движется от громадного дивана к столу, из тени на свет. Гарри левитирует ему папку с делом и шагает назад — аврорская выправка прижимает руки по швам. — Мы раскрутили последнее имя из списка, и, увы. Никакой связи друг с другом. Это мёртвые души, их выбор абсолютно случаен, волшебники или маглы, все умершие. Кто-то намеренно водит нас по ложному следу. Кингсли не читает дело, лишь медленно наводит руку, чтобы открыть папку и стремительно пролистать её магией. Крупный начищенный до блеска золотой перстень кажется особенно ярким на смуглой руке. — Хорошо запутали. Свой отдел я бы похвалил за такое. Гарри приподнимает очки и проводит пальцами по уставшим глазам, потирает лоб — это выходит как-то само по себе. Кингсли в этот момент подбирается ближе, становится слышен лёгкий шелест шёлковой мантии, голос меняется на мягко отеческий. — Но ты не намерен сдаваться, Гарри, не так ли? В уголках тёплых глаз собираются тонкие морщинки. Лёгкая улыбка глазами — он демонстрирует её крайне редко в стенах министерства. Гарри она очень нравится. — Я не привык отступать, сэр, вы это знаете, — отвечает он сипло, почти шёпотом. — Похвально, похвально. Это то, что отличает тебя от других. Всегда отличало. Это та причина, по которой ты лучший из лучших, и мы все сражались… — Произносимые слова на миг ускользают от Гарри: глаз замечает странную светлую ленту, лежащую на полу почти у самой ноги. — ...стойкость, мужество и отвага — те самые столпы, на которых испокон веков держится аврорат… — Она тянется дальше, к дивану, почти незаметная на светло-лиловом ковре. — ...власть не имеет никакого значения, если при ней отсутствует сила, способная защищать. Ты согласен со мной? Простой вопрос отрывает от странного зрелища. Гарри кивает смиренно, плечи шире от вдохновенных речей. — Всё так, сэр. Но я не посмею солгать вам, что не знаю, куда двигаться дальше из этого тупика. Кингсли улыбается шире. Долгий взгляд его тёмных глаз похож на гипноз. — Напомни, почему ты так озабочен этим расследованием... Он медленно отворачивается, отдаляется вновь. Даёт время подумать. Домашняя мантия тянется причудливым шлейфом. Он сам сейчас как волшебник из сказки — убор не сдержан в его излюбленных красках. Но нет. Нет на свете такой живой души, кому Гарри скажет о настоящей причине. Даже министру. Даже под пыткой. — Изначально мы выявили небольшие нарушения в одном загородном клубе, — говорит Гарри, опустив взгляд. Извившаяся на полу лента снова завладевает вниманием. — Он работал... не совсем по назначению. Попытки выйти на владельца привели к подставному лицу, вскоре бесследно исчезнувшему. На этом можно было остановиться, однако... — В этот миг лента приходит в движение — мягко скользит, меняя свою кривизну, распадается на волокна. Гарри смотрит во все глаза! — ...однако у нас есть основание считать, что заведение вовлечено в гораздо более тёмные дела, нежели... Блядь, это волосы! Гарри вдруг отчётливо видит, что это не что иное, как, мать их, волосы — белые, лёгкие, уложенные волнами на мягкий ковёр. «Единорог и я — мы едины», — восстаёт в памяти. Вместе с насмешливым прищуром голубых глаз. Гарри спросил тогда про патронуса, а он в очередной раз отшутился, поведав о том, что в его палочке волос единорога и это достаточное доказательство. Погладил сам себя по макушке. По белым, гладким, шёлковым волосам. Невидимая лапа давит на горло, Гарри делает принудительный вдох. Он не собран — смеет думать о любовнике перед глазами министра! — ...нежели то, в чём мы... Они движутся! Это хвост или что-то похожее. В свете странных лампад видны переливы. Гарри глупо теряет нить разговора. Сосредоточиться, сосредоточиться, сосредоточиться! Блядь. — Ты устал, Гарри, — слышится рядом. — Это меня беспокоит. Ты не бережёшь себя, намеренно губишь здоровье курением. Ошибки в этом случае неминуемы. Констатация факта. Слова владыки мягко бьют по лицу. Размяк. Ослаб. Пришёл на ковёр главы министерства поведать о неудаче. Преступно думает не о том. Устал — это правда. От игр, от лжи, от неразрешимых задач. Вся честность Гарри Поттера уложена в несколько слов: «Я шлюха, Поттер, забыл? А ты спаситель всего сущего, хочет оно того или нет. Никогда не забывай, кто мы есть». Уложена в слова проститутки по имени Драко Малфой, к которому Гарри необъяснимо прилип. Изо рта вслух вырывается неуместный смешок. Сука, он ведь говорит об этом намеренно, запускает ревность под шкуру, чтобы та наворотила, перервала всё, что возможно порвать, а потом зализывает раны, невесомо касаясь шлюшьими губами, нежными, розовыми. Дрожит, плачет и шутит. Заставляет забыть своё имя, трахая так восхитительно и умело. Снова шепчет: «Не ищи. Не спасай.» Не спасай. Мысли о Драко невольно бьют между лопаток. Выпрямись! Приободрись! Плечи Гарри шире, отчего он сам себе кажется выше. — Всё слишком серьёзно, сэр. Как бы вам объяснить... Один надежный источник сообщает о лабораториях на месте печально известного сгоревшего склада, улик немало, пусть и косвенных, и все они настораживают. В этом могут быть замешаны дети, слишком много деталей складывается в неутешительный вывод. Мы не можем бездействовать. Кингсли согласно кивает на не самую ладную, но пылкую речь. Всё же он благороден и исключительно благоразумен, и, что наиболее важно, между ним и Гарри несомненно существует доверие. — Защита слабого — дело чести. Я всегда поддержу тебя, Гарри. Как аврор аврора, как мужчина мужчину. Моё слово тебе. — Он кладёт правую руку на грудь, закрывая на мгновение глаза — перстень из золота будто горит изнутри. Голос тем временем убаюкивает, хороня странную тревогу под своим могучим пластом. Но не надолго. Вторая его рука устремляется выше, к носу... и только тогда Гарри замечает, что она вся обмотана белым шёлком волос! Кингсли не сдерживается, вдыхает их запах полные лёгкие. Будто наркотик. И тут же сжимает ладонь в крепкий кулак — Гарри сносит назад. Он слышит шелест и своё сердце. Он вдруг понимает, что, оглянувшись, не найдёт лестницу, по которой спустился. Этот ковёр, слишком мягкий и слишком лиловый. Откуда, чёрт подери, такой цвет? Слишком нежный, слишком беспомощный. А фигурки лампад слишком странные и покорёженные, чтобы их можно было просто так купить в каком-нибудь бутике в Косом переулке. Сияние камней в их глазницах подобно тахикардии. Гарри смотрит на Кингсли, замеревшего с рукой у лица — белый шёлковый хвост-поводок натянулся. На какую-то секунду внутренний голос продолжает бубнить, что это всего лишь невинная странность склонного к некоторой экзотичности человека, он имеет полное право быть собой в своём доме. И этот голос всё тоньше и ничтожнее с каждой секундой, с каждым ударом сердца по рёбрам — боковым зрением Гарри видит его. Ползёт медленно на четвереньках. Гибкий, белый. Не зверь. Конечности мнут чрезмерно мягкий ковёр с едва распознаваемым шорохом. Тёмная рука с перстнем внизу, раскрыта ладонью, чтобы поймать, погладить любимчика. И она ловит и гладит. Белая голова ластится, как у кота. Взгляд министра игнорирует собеседника, направляется вниз, на того, кто сейчас сидит у его ног, а Гарри наоборот, не может заставить себя сфокусироваться и разглядеть, кто же это такой сейчас к ним приполз. В глазах словно налито мути. От благовоний тошнит. Он знает — ебаный свет! Он знает, кто это! — Как поживает миссис Поттер? — раздается вопрос. Гарри не может сообразить, от чего его колотит сильнее — от непринужденного продолжения вечерней беседы или от блядского сюра? Где-то здесь тело вспоминает, что нужно дышать. Кожа лица чувствует на себе едкую соль, под носом намокло от пота. Пальцы схватили и отпустили волшебную палочку уже бесчисленное множество раз. — Я не... Гарри закрывает глаза, слегка покачав головой, и открывает их, мысленно отпустив все иллюзии. Опустив взгляд. У ноги Кингсли — обнаженный мужчина, глаза и рот плотно замотаны белыми волосами, по гладкой коже — россыпь розовых меток, соски призывно сжаты в плотные точки. И вокруг шеи тоже — круги, круги и поводок. Потяни, и задушишь. В грудь Гарри вставили лом. Он знает эти руки и пальцы. Эти колени. Цвет тела, запах волос. Он изучал его, трогал, целовал, мыл от и до, и не раз. Они трахались в прошлую пятницу, как в диком угаре. Кое-кто снова глупо шутил. Драко. Его беда привела сегодня Гарри сюда — чтобы правда наконец открылась глазам. И убила. Это Драко — сейчас на коленях, обнимает ногу главы мира магии, обнажённую до бедра, выставленную напоказ без какого-либо стеснения. Гарри мути́т от этой картины — приходится отвернуться, чтобы смочь глотнуть кислород. — Я уже успел позабыть, когда вы приходили вместе на светские мероприятия. Негоже. Аврору высшего ранга нужен крепкий брачный союз. — Я не... Дьявол! Гарри не мог представить такой пиздец даже в самом страшном кошмаре. Министр, которого он считал лучшим в истории — чёртов безумец! Рука снова завладевает палочкой и больше не намерена её отпускать. Кингсли замечает это с улыбкой мудрого старца. — Я вижу, тебя смутил мой питомец. Признаться, я удивлён. Маглы тоже держат животных, ты знал? Невероятно! Он продолжает разговор как ни в чём не бывало, и нет, это не безумие. Это ма́стерская очная ставка, где Гарри размажут. Не ищи. Не копай. Но он слишком упрям, чтобы принять это трусливое наставление. И теперь ему плохо – из рук вон. До полнейшего охуения. — С вашего позволения, сэр, — Гарри вскидывает палочку предательски нестабильной рукой. — Это человек. Вы знаете его имя. Это... — Волшебная палочка? На безоружных? — Брови министра показательно хмурятся, однако лицо остаётся беззлобным. — Уверен, это шутка июньской жары, и не более. Или тебе слишком понравилось то, что ты сегодня увидел, что ты на мгновение лишился рассудка. — На этом Кингсли хватает Драко за узел на голове, волочёт ближе к Гарри, запрокидывает голову назад, обнажая белое горло. — Сегодня он больше походит на вещь, не видит и не слышит тебя, по воле особенной магии. Память этого существа может доставить хлопот. Поэтому сейчас его тело способно только на примитивные реакции: боль и возбуждение. — Короткое движение пальцев стягивает с нижней половины лица «волосяную» повязку, грубые пальцы немедленно проникают в обнажившийся рот. И получают ответ. — Хорош, правда. Кто-то сунул сердце Гарри в блендер живьём и провернул. Всё знание о подробностях ремесла Драко не приносило столько мучений, как эта игра на ковре: насильник, жертва и зритель-беззубый-идиот, не способный ничего поменять. Как же больно глазам, ебаный Мерлин! Они тоже так делали: Драко обожает играться, лижет между пальцев, открывая невиданные ранее нервные окончания. Погружает их развратно в свой рот, глубоко, не сдерживаясь в звуках и увлажнении, в игре языка с тонкими протяжками слюны, сшибающими начисто башню. Гарри творит с его ртом безумные вещи, а потом целует распухшие губы, словно замаливая свою грубую страсть — коротко, неумело, невинно — готовый сдувать чуть ли не пылинки с его прогнившего существа. Повторяя про себя снова и снова: «Ты важен. Ты чертовски важный для меня человек». Кто-то проклял его. Их обоих. — Я не верен ей, сэр, — громко произносит Гарри. — Вы ведь этого признания хотели от меня, так? Мы с Джинни совсем чужие друг другу. У нас у каждого своя жизнь, давно уже. — Он поднимает руки, будто сдаваясь. — Накажите меня по всей строгости, если это имеет значение. Тёмные пальцы покидают безвольный рот, сдавливают мокрые щёки. Драко довольно урчит. Путы светлого шёлка становятся туже, опоясывают грудь, талию, эрегированный член, основания ног, обжимают белое тело, когда хозяин поднимает его выше, как куклу. — Кормить чужого питомца всегда чревато, мой мальчик. Ты знал. Жаль не знал, что разгадка может быть такой элементарной. Он проиграл, и сила, которой Гарри учился так упорно и долго, ему не поможет. Её отобрали, как по щелчку. Ещё никогда его так скоро не одолевало отчаяние, и вот оно — шах и мат — заставляет взмолиться: — Я прошу вас, сэр! Мы с вами оба поклялись защищать слабых. Мы поклялись на крови. — Слабых? Что ты считаешь слабостью, Гарри? Здесь нет никого, кого можно было назвать этим словом. То, что для него сила, тебя бы убило. Он отпускает руки, и магическая удавка откидывает несчастного в сторону, едва тот касается пола. Драко катится, как глупый балласт, без звука и без сопротивления, ударяется о массивную ножку дивана, затем, прокатав его полу и снеся пару статуй, Кингсли возвращает поводок в руку, приманивая добычу обратно, тянет как тушу, обвязав за лодыжку. Так он оказывается лежащим без сознания у Гарри в ногах, путы слабеют и соскальзывают, обнажая его целиком, хвост становится заметно короче. Я и единорог. Беспутный и сногсшибательный. Свежие кровоподтёки насмехаются над ними обоими. Они всегда были обречены. — Драко. Называет имя бездумно. И следом в кипящем мозгу пробивается свет, вспыхивает ослепительной лампочкой. Он больше никогда его не увидит. Гарри хочет зажмуриться и упасть на колени, прижаться к груди или поцеловать в губы. Снова набить по щекам, чтобы очнулся. Но всё, что он ощущает сейчас — тупой паралич. Собственный голос кажется Гарри чужим: — Кого из нас вы убьёте? Щеку опаляет тёплым дыханием: — Гарри, Гарри, мой мальчик. Откуда такой драматизм? Мне не нужна ничья смерть. Только контроль, порядок и мир в королевстве. Потому и приходится время от времени поучать молодых и способных волшебников. Чтобы не заблудились. Гарри снова смотрит в глаза своему дьяволу, открыто и прямо, как всегда умел: — Я всё забуду, не так ли? И просит про себя, Мерлин, чтобы на этом лице напротив отразилось безумие или мелькнула хотя бы на миг улыбка маньяка, прорезался бы оскал хищника, отвращение — хоть что-нибудь бы испортило, осквернило бы всю его неподдельную доброту, растоптало всё благородство. Чтобы густой тягучий голос перестал так мягко звучать. — Достойный путь сострадания не может привести в никуда. Это не мудро. И пусть ты не вспомнишь ни имен, ни деталей, ты унесёшь с собой важный чувственный опыт. — Он поднимает Драко с помощью магии, плавно и аккуратно. Берёт на руки, как ребёнка, смотрит на него спящего с улыбкой любви. — Ты познаешь, каково это — быть им. Он шагает назад, унося свою драгоценность — лёгкий сумрак «съедает» его большую фигуру в цветном одеянии почти без остатка. Гарри оказывается в пятне холодного белого света, один на ублюдочно-лиловом ковре. Впрочем, один — это правда всего на пару секунд. Из чёрных зияющих ниш на него шагают мужчины, все крепкие, как на подбор. И на них — ничего кроме масок и чёрных шипастых ремней.