Мой бой люблю тебя.

Вечерний город тонул в сумерках. Он стоял на широком балконе высотки, вцепившись пальцами в холодный металл перил так крепко, что суставы побелели. Последние лучи заходящего солнца, кроваво-красные и тяжелые, лениво облизывали стены его комнаты, но не давали тепла. Ледяной ночной ветер бесцеремонно забирался под расстегнутый ворот рубашки, обжигая кожу, но именно этот холод дарил ему иллюзию свободы. Свободы быть ненужным, забытым, выброшенным на свалку истории, как старая запчасть. ​— Да кому я нужен вообще... — прохрипел он в пустоту. Голос звучал чужой, надтреснутый. — Ты ведь всё равно выбрала не меня. Всегда выбираешь не меня. ​— Привет... Извини, что отвлекаю. Но нам правда нужно поговорить. ​Этот голос он узнал бы из тысячи, даже если бы вокруг рушился мир. Мягкий, с легким электронным фоном. Он не обернулся. Только челюсти сжались сильнее. ​— Ну, о чём же ты хочешь поговорить, миледи? — в его словах сквозила ядовитая ирония. — Снова решишь прочитать нотацию? Или расскажешь, как самоотверженно спасала того черноголового Камерамена? Что вы, девчонки, в нём нашли? Герой... чистоплюй. ​Он намеренно не смотрел на неё, боясь, что один взгляд на знакомый силуэт разрушит его броню. Закат почти догорел, оставляя после себя лишь темно-синюю бездну неба. ​— Знаешь, тогда... после победы над Астро... всё было слишком сложно, — тихо начала она, делая шаг ближе. ​— Не надо мне ничего объяснять! — он резко оборвал её. — Я всё понял. У тебя вон есть целый отряд ТВ-менов, один так вообще спит и видит, как бы к тебе подкатить. Вот иди к нему, крути хвостом, делай что хочешь... Но ко мне больше не лезь. Хватит. ​— Нет, послушай, пожалуйста! Просто выслушай! — в её голосе послышались нотки отчаяния. — Между нами вышло глупое недоразумение. Я понимаю, я вела себя как последняя дура, я... ​— О, неужели прозрение снизошло? — он наконец повернулся, и в его глазах (линзах камеры) отразился холод. — Или ты просто сценарий чей-то заучила? Что-то мне с трудом верится в твою искренность. ​Не желая больше слушать оправдания, он решительно шагнул в комнату и с силой задвинул массивную стеклянную дверь балкона, оставляя её там, в компании холодного ветра. Он видел через стекло, как она замерла, опустив голову. ​Дрожащими руками он достал пачку сигарет. Это было странно, почти нелепо для его вида, но сейчас только едкий никотин мог заглушить горечь внутри. Он затянулся, чувствуя, как дым заполняет внутренние фильтры. Глядя искоса на её силуэт за стеклом, он подумал: «Стоит. Не уходит. Просто поговорить пришла или всё-таки что-то поняла? Ладно, пусть мерзнет. Постою еще немного, а потом пойду ужин готовить. Жизнь продолжается, даже если она превратилась в руины». ​Когда он докурил и выкинул бычок, на балконе уже никого не было. Ушла. Сердце (или то, что его заменяло) кольнуло разочарованием, хотя он сам её прогнал. ​Скинув пропахшую табаком рубашку на кровать, он отправился в ванную. Вскоре комнату наполнил густой, обволакивающий аромат лаванды. Горячая вода приятно расслабляла модифицированное тело. Он рассматривал свои руки, плечи — мощные, литые мышцы. После всех улучшений он превратился в настоящую машину, в того самого «альфу», о котором вздыхали агентши в штабе. «Секси-бой», «настоящий Чад» — как только его не называли. ​Но за этой мощью скрывалась пустота. Вспомнились другие: Клоквумен, которая после долгих страданий обрела покой с Дарком, у них уже двое детей... Фотомен, дождавшийся свою Бетани... Даже Дриллвумен нянчит годовалую дочку. ​— Твою мать, мне уже тридцать два, — глухо отозвалось от кафельных стен. — А я один. Хочу семью. Хочу, чтобы меня ждали. Чтобы можно было готовить завтраки, укрывать пледом, защищать... ​Вдруг из комнаты донесся странный звук. Прерывистый, сдавленный стон. Он замер. Этот звук принадлежал ей. ТВ-вумен! ​Забыв обо всём, он выскочил из ванной, едва не растянувшись на скользком полу. Наспех обмотав полотенце вокруг бедер, он ворвался в спальню и оцепенел. ​ТВ-вумен не ушла. Она сидела на его кровати, вцепившись в его голубую рубашку, которую он только что снял. Она прижимала ткань к своему экрану, вдыхая его запах, а её рука... её рука была в штанах. Стон повторился, на этот раз громче, переходя в тихий всхлип. Она была так поглощена своим занятием, что не сразу заметила его. ​— Э! Ты что творишь?! — его голос громом разорвал интимную тишину. — Совсем обалдела, блядь?! Ты что с моей рубашкой делаешь? ​Она вскинулась, экран залился ярко-розовыми пикселями смущения. — А... я... я просто хотела постирать! Честно! — она попыталась спрятать вещь за спину. ​— Постирать? — он сделал шаг к ней, нависая всей своей мощной фигурой. — Я видел, какая это была «стирка». Ты вообще соображаешь, как это выглядит со стороны? ​— Прости... — она сжалась под его взглядом. — Я не хотела. Просто... я не могу сдерживаться. От тебя так пахнет. Этот запах... он сводит меня с ума. ​Он замер. Весь его гнев вдруг куда-то испарился, сменившись странным, тягучим чувством внизу живота. Он посмотрел на её дрожащие руки, на то, как она жадно сжимает его рубашку. Она не просто «пришла поговорить». Она была одержима им так же, как и он ею. ​Он тяжело вздохнул и сел на кровать рядом с ней. Матрас прогнулся под его весом. Он хотел что-то сказать, съязвить, но слова застряли в горле. В этот момент он даже не почувствовал, как узел на полотенце ослаб, и ткань медленно поползла вниз, открывая всё то, что он так тщательно скрывал. Он замер, когда понял, что полотенце предательски соскользнуло. Холодный воздух коснулся кожи, и он, запоздало осознав свою наготу, резко покраснел. Экран камеры вспыхнул алым. — Господи, ёб твою мать, что я наделал... — прошипел он, в панике закрывая объектив рукой. ​Но она уже обернулась. Увидев то, чего совсем не ожидала, ТВ-вумен на мгновение застыла, а затем выдала фразу, от которой он едва не рухнул на месте: — Сколько сантиметров у тебя член? ​Она спросила это так буднично, словно интересовалась ценой на морковку в супермаркете. — Что?! — он медленно убрал руку, уставившись на неё в полном шоке. — Я спрашиваю: сколько в нём сантиметров? — Восемнадцать... — выдохнул он, совершенно сбитый с толку. ​Она не стала терять времени. Действуя быстро и решительно, она схватила его за руки, усадила на стул и плотно завязала его камеру черной тряпкой, лишая зрения. Затем, стянув перчатку, она коснулась его. Её пальцы, предварительно смазанные прохладным лосьоном, обхватили его плоть. ​— Ах... аххх... м-мать... — он громко застонал, когда почувствовал ритмичные движения её теплой руки. — Еще... да, вот так... ааах! ​Стоны эхом разлетались по комнате. В какой-то момент он сорвал повязку. Она смотрела на него с невероятной нежностью, хотя экран её телевизора был залит красными помехами. Одним плавным движением она сбросила жилет и рубашку, открывая взору тяжелую грудь пятого размера. Следом на пол отправилась юбка-карандаш. Свои черные нейлоновые колготки она игриво швырнула ему прямо на голову. ​Сквозь тонкий нейлон он завороженно наблюдал, как она избавляется от последних преград. Когда она повернулась к нему спиной, свет луны, ворвавшийся в окно после заката, заставил её ягодицы буквально сиять. «Вот это жопа... просто персик», — пронеслось у него в голове. — «Интересно, я вообще в неё влезу?» ​Он тряхнул головой, сбрасывая колготки с камеры. Внутри боролись противоречия: «Придурок, очнись! Ты же её ненавидишь! Почему руки связаны?!» Но думать было поздно. Она уже подошла и медленно, сантиметр за сантиметром, начала садиться на него. ​— Готов к новым приключениям? — прошептала она, кладя руки ему на плечи и на мгновение прижимая его голову к своей пышной груди. ​Резким движением он разорвал путы на руках, схватил её за плечи, и в порыве страсти они оба рухнули со стула прямо на пол. Их пальцы сплелись. Она начала двигаться — жадно, глубоко. ​— Ещё... глубже... давай! — рычал он, теряя контроль. — Тебе хорошо? Прости меня за всё... — шептала она сквозь стоны. — Сука... я простил тебя! — выдохнул он, сминая её левую грудь, которая на ощупь была мягкой, как нежное тесто. — Киска у тебя что надо... и сиськи тоже... ​Напряжение достигло пика. Громкий рык вырвался из его груди, когда горячая волна накрыла его целиком. — Господи... я кончил! Блядина, прямо в тебя кончил! — выкрикнул он, прежде чем его спина коснулась пола, а сознание окончательно померкло от избытка эмоций. ​ТВ-вумен тяжело дышала. Она медленно слезла с него, подошла к зеркалу, убедилась — он действительно оставил всё в ней. Улыбнувшись своим мыслям, она вернулась к нему, легла рядом на ворсистый ковер и, прижавшись к его мощному плечу, мгновенно уснула.