Часть 1
15 марта 2026 г., 22:18
КРИВИЦКИЙ — ПАВЛОВА: ГЛУБОКО ИНТИМНО
***
Он устал, на его плечах лежала слишком большая ответственность. Он был вымотан и морально опустошён.***
В отделении его освободили от ночных дежурств, понимая, что забота о Егоровой — главное его дежурство, а ночные смены около постели самой важной пациентки в его жизни — проверка на прочность. Конечно, лишние смены бы не помешали, деньги были нужны, но для него гораздо важнее было быть рядом с ней. Его любимой женщине, его Иришке требовалось гораздо больше, чем просто уход. Ей нужна была поддержка и, как она говорила «подпорки». Хотя она и уверяла, что в них не нуждается. «Как-нибудь выкрутимся», — думал он её словами, мало представляя, насколько сложно ему придётся. Не столько из-за последствий травмы и операций, сколько из-за самой Егоровой. Из-за той, которая не желала его слушать, выстраивая между ними бесконечные невидимые стены, выматывая его не только физически, но и морально. Морально даже больше. Первая неделя была крайне тяжёлой. Кажется, в быту он продумал всё до мелочей, но быт — это быт, а характер Ирины продумать до мелочей было невозможно. Истерики сменялись капризами. Вспышки неконтролируемого гнева переходили в полное безразличие. Она требовала к себе внимания и в ту же минуту пренебрегала его присутствием. Бесконечные слёзы из-за страха за себя, него и их неопределённое будущее становились привычной картиной. — Ты понятия не имеешь, что значит быть в моём мире, — с раздражением бросала она ему и в её голосе Кривицкий улавливал нотки зависти к его свободе передвижения. Слова Егоровой глубоко вонзались в его сердце, вызывая невыносимую боль. Он вздыхал, но не уходил из комнаты, понимая, что нужно терпеть и бороться. Он садился на край кровати и тихо, запинаясь, говорил: — Ир, я знаю, что тебе тяжело, но я не смогу смириться с тем, что… если вдруг тебя не станет. Ты знаешь, это единственное, что меня волнует. Но её слова продолжали бить наотмашь, и он чувствовал, как на него временами наваливается неуверенность. «Что, если я её потеряю? Что, если мы не справимся?», — изводил он себя вопросами, а ей лишь изо дня в день шептал: «Я не могу снова тебя потерять, Егорова».***
На следующее утро всё повторялось по тому же сценарию. Перед работой он готовил ей завтрак, помогал с утренним туалетом и личной гигиеной, выполнял все назначения её лечащего врача, не забывая при этом тихо улыбаться и сохранять спокойствие. Но с каждым днём спокойствие уменьшалось, и на смену ему приходили вспыльчивость и обида. Ведь он же живой человек и даже самое прочное терпение имеет свои пределы. Кривицкий уходил в Склиф с тяжёлым сердцем. Он практически перестал брать экстренные операции, коллеги всё понимали и, по возможности отпускали его со смены раньше. Особенно если Ирина Алексеевна не отвечала на его звонки. В такие моменты он не знал, что думать. В голову лезли самые дикие мысли, и как бы он ни успокаивал себя, говоря, что «ну это же Егорова. Обиделась. И теперь телефон виноват. Ведь не возьмёт трубку из-за вредности», беспокойство нарастало. А по возвращении с работы вновь была забота о ней: приготовление обеда или ужина, туалет, душ, прогулки, врачи, массажи, процедуры, книги, попытки поговорить по душам. Ему было необходимо, чтобы она доверилась ему, чтобы поняла: он всегда будет рядом, чтобы не произошло с ними в дальнейшем. Ира должна была это понять сама, а не думать, что он вынудил её принять его, как данность.***
Сквозь полумрак квартиры пробивался мягкий свет растущей луны, отражаясь размытой паутиной на стенах спальни. Ира проснулась от желания сходить в туалет. Забыв на мгновение, что сама она не дойдёт, резко дёрнулась в постели и вскрикнула от пронизывающей боли в области шва. Реальность вернулась: она никуда не дойдёт. Без его помощи ей не обойтись. Будить его не хотелось. Вечером она опять наговорила ему гадостей, он не кричал, не ругался, только в очередной раз проглотил её слова и, ничего не ответив, лишь пожелав спокойной ночи, ушёл на диван. «Ну и чёрт с ним!», — думала она, проваливаясь в сон под воздействием снотворного, который он ей ввёл. Теперь же она лежала в кровати и проклинала свою беспомощность. Позывы к мочеиспусканию усиливались, и она понимала, что без него она не справится. «Дура! Ведь он предлагал надеть на ночь памперс. Упёрлась, как идиотка! Ещё и наорала, будто бы он виноват. Придётся его будить», — вспомнила она причину очередной размолвки, но вариантов не оставалось. До утра она не вытерпит, это точно. — Ген, Гена…, — тихо позвала она, затем громче, — Гена! Прислушавшись к тишине, она позвала его ещё громче. Голос сорвался, откуда ни возьмись, выскочила жалость к себе. Кривицкий появился в спальне, трущий кулаком глаза и зевающий. Подойдя к краю кровати, он щёлкнул включателем ночника и просил: — Что случилось? — вновь зевая. Она выпалила: — Я хочу в туалет. Без «я же говорил» и «так и знал», он наклонился, чтобы взять её на руки и отнести в туалет, но она опередила сказав: — Не надо. Принеси судно, — и, помедлив, добавила: — Пожалуйста. Он молча покинул спальню. Говорить ему, что у неё болит спина, Ирина не собиралась. Вернувшись с судном в одной руке и влажными салфетками в другой, он, не откидывая одеяло, аккуратно приподнял её ягодицы и поместил судно под таз. Она ощутила его тёплые прикосновения к своему телу и поджала губу. Кривицкий замер в ожидании. — Я всё, — тихо произнесла Ира после мочеиспускания и затихла. Она понимала, что сейчас он не будет с ней спорить, но и на поводу у неё не пойдёт. Так и вышло. Ему пришлось откинуть одеяло, убрать судно и, протерев её промежность влажными салфетками, надеть памперс. Его движения были быстрыми, уверенными и почти неосязаемыми. Казалось, он даже не касается её тела, но она чувствовала его нежные, заботливые руки. Она молчала, когда он забрал судно и вышел.***
Полежав немного, она поняла, что боль в спине не утихает. Собравшись духом, она снова позвала его: — Гена! Он появился сразу с сухим вопросом: — Что-то ещё? — Дай телефон, — протянув руку, потребовала Ирина. — Зачем? — Мне надо, — не вдаваясь в объяснения, отрезала она. — Ир, три часа ночи, — резонно заметил Кривицкий. — Какой может быть телефон? — Дай телефон, — упорствовала она, — мне нужно позвонить. — Нет! — твёрдо сказал он и спросил: — Что-то ещё нужно? — Мне нужно позвонить Брагину! — Наконец, сдалась она, надеясь, что это возымеет результат. Но Кривицкого буквально передёрнуло от одного упоминания фамилии их коллеги. — Ир, нет! Никакому Брагину ты звонить не будешь! Она думала, что он уйдёт, хлопнув дверью, но Геннадий сел на край кровати и машинально теребя край простыни, тихо спросил: — Ир, зачем тебе Олег? Что случилось? — Он мне нужен, и всё! — А я не могу решить твою проблему? — наклонившись к её лицу, поинтересовался он. Ирина замялась и отвела взгляд. — Я не могу. Мне сложно с тобой. — Приехали, — устало вздохнул Кривицкий и опустил голову. — Ир, объясни, в конце концов, что такого у тебя видел Брагин, чего не видел я? Почему ты так меня боишься? Или… — он запнулся, — я даже не знаю, как это сказать. В чём причина? — Я не боюсь. Мне неловко, я тебя стесняюсь, — едва шевеля губами, призналась она. — О господи! — буквально взвыл Геннадий, схватившись за голову, — Ира! Что ты сейчас несёшь! Какое-то время он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался взад и вперёд, как будто бы собирался с мыслями, затем резко убрал руки от головы и, глядя ей прямо в глаза, зачастил, словно боясь забыть, что хотел ей сказать: — Ириш, пожалуйста, ты должна перестать смотреть на меня как на мужика, с которым ты спала. Я сейчас твой врач, медбрат, санитар, сиделка. Кто угодно, но только не любовник. Понимаешь? Я хочу тебе помочь. Но у меня не получится, если ты этого не захочешь. — Он перевёл дыхание. — Ну так что у нас случилось? В воздухе повисло молчание. Она молчала, её плечи слегка дрожали от сдерживаемых слёз, но он продолжал ждать. — Спина… болит… где шов… — Из уголков глаз тихо скатились слёзы. Большим пальцем руки он вытер слёзные дорожки с её щек и, поправив её разметавшиеся по подушке волосы, тронул её лоб губами. — Глупенькая, какая же ты у меня глупенькая. Один укол обезболивающего и на игле боль затихнет. И никакой Брагин не нужен.***
— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как отступает приступ и притупляется боль. — За лечение не благодарят! Пора запомнить прописные истины, Егорова, — Кривицкий улыбнулся и, залепив пластырем место прокола в локтевом сгибе, добавил: — Теперь отдыхай. — Ген, не уходи, — она протянула к нему руку, не желая его отпускать. — Я здесь. Я буду рядом, — погладив её руку, он прилёг сверху одеяла и поцеловал её прохладную ладонь, — всегда.
