неделимое

Вечер у них в квартире пах чем-то домашним и тёплым. Женя стоял у плиты, помешивая соус для пасты карбонара — любимого блюда Пети. Это был ритуал, его способ кричать о том, о чём губы отказывались шептать. Щёлкнул замок. Петя вошёл, бросил сумку в коридоре и сразу направился на кухню. Он выглядел уставшим, но его глаза загорелись, когда он увидел Женю. — Женька, — Петя подошёл сзади, намереваясь обнять его за талию, но Женя едва заметно вздрогнул и чуть сместился в сторону, потянувшись за солонкой. Петя замер. Его руки остались висеть в воздухе. Это происходило всё чаще. — Опять кулинарный шедевр? — Петя попытался улыбнуться, хотя в голосе сквозила горечь. — Пахнет потрясающе. Женя кивнул, не оборачиваясь. – Твой любимый бекон, прожарил посильнее, как ты просил. — Спасибо, родной, — Петя сел за стол, внимательно глядя на Женю. Русоволосый начал судорожно вытирать и без того чистую столешницу. Внутри всё дрожало. «Я люблю тебя» — билось в висках. Но если он скажет это, если откроет рот, то вместе с этими словами вырвется рыдание, которое он сдерживает неделями. Вырвется грязь того вечера. — Жень, — Петя встал и заставил его остановиться, мягко перехватив руку с тряпкой. — Посмотри на меня. Женя поднял глаза. Взгляд Пети был полон боли и недоумения. Для Пети любовь была тактильной и звучной. Ему нужны были объятия до хруста рёбер, признания на ухо перед сном, шёпот «я с тобой». А Женя стал призраком, который оставляет подачки: любимый шоколад в кармане куртки, идеально отглаженные вещи, записки по утрам. — А ты меня любишь? — тихо спросил Петя. Этот вопрос прозвучал как приговор. Женя почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он судорожно выдохнул, помолчав. – Да... Да, конечно, – Женя вырвал руку и направился в комнату. На прикроватной тумбочке лежала маленькая коробочка — он купил её вчера днём. Внутри были беспроводные наушники, за место петиных сломавшихся недавно. На крышке была приклеена записка: «Чтобы музыка всегда была с тобой. Люблю тебя». Он принёс коробочку и буквально впихнул её в руки Пете. — Опять? — Петя даже не открыл подарок. Он положил его на стол. — Женя, мне не нужны наушники. Мне не нужна карбонара. Мне нужен ты. Почему ты перестал со мной говорить? Вероника Анатольевна говорит, ты на льду как робот. Дома ты как тень. Если я тебе надоел, если ты хочешь расстаться из-за того, что теперь мы в одной группе, и я в приоритете у неё... то просто скажи. Не мучай меня этим молчанием. Женя затряс головой. «Нет! Нет, это не так!» — кричало всё внутри. – Дело не в Веронике Анатольевне. И не в тебе. Ты лучшее, что у меня есть, – бесцветный голос просквозил бесконечной усталостью. – Пожалуйста, просто съешь ужин. Я очень старался. — Ты не понимаешь, — голос Пети дрогнул. — Для меня твои «старался» — это пустой звук, когда ты отстраняешься от каждого моего касания, когда я не слышу твоего голоса. Я чувствую себя так, будто живу в музее. Красиво, чисто, подарки везде, но жизни нет. Ты меня даже не целуешь, Жень. Женя замер. Он вспомнил те чужие, грубые руки, запах дешёвого табака и пота, холодный бетон. Как он может касаться чистого, эталонного Пети этими же руками? Как он может осквернить его своими губами? Он подошёл к Пете, преодолевая тошноту и первобытный страх. Его трясло. Он протянул руку и коснулся щеки кончиками пальцев, едва-едва, словно прикасался к раскалённому металлу. — Я... — голос Жени был хриплым, сорванным, едва слышным. — Я... Он не смог. Горло перехватило спазмом, и он только судорожно всхлипнул, пряча лицо на груди у Пети, но не прижимаясь, а лишь едва касаясь лбом его толстовки. Петя, почувствовав эту беспомощную дрожь, не стал его обнимать силой. Он просто положил свои ладони поверх Женькиных, согревая их. — Тебя кто-то обидел? — шёпотом спросил Петя, и в его голосе Женя услышал ту самую интонацию, от которой ледяной панцирь внутри дал трещину. — В штабе? Вероника Анатольевна? Кто-то из пацанов? Женя только сильнее зажмурился. Он не мог сказать правду. Не сейчас. — Если ты не можешь сказать, — Петя вздохнул, его голос стал бесконечно печальным, — то хотя бы не уходи в себя так глубоко. Я ценю твою еду, Жень. И записки ценю. Но мне страшно, что я тебя теряю. Женя отстранился, взял блок липких стикеров для списков продуктов и медленно вывел: «Дай мне немного времени. Пожалуйста. Я не могу произносить вслух, потому что мне кажется, что слова рассыпаются. Но когда я готовлю для тебя — я вкладываю это туда. Когда пишу — это правда. Пожалуйста, просто поешь». Петя долго смотрел на неровные буквы. Потом сел за стол, взял вилку и начал есть. Карбонара была идеальной, но на вкус — как слёзы. — Вкусно, — сказал Петя через силу, глядя, как Женя забился в угол кухонного дивана, подтянув колени к подбородку. — Очень вкусно, Жень. Спасибо. Женя едва заметно улыбнулся. Он знал, что Петя не удовлетворён, что между ними пропасть, через которую он строит хлипкий мостик из бумажных записок и домашних ужинов. Но это было всё, на что он был сейчас способен. Вечером, когда они легли в кровать, Петя демонстративно отвернулся к стене, не в силах выносить холодную дистанцию. Женя долго лежал, глядя в темноту. А потом, дождавшись, когда дыхание Пети станет ровным, – дотянулся до его руки и осторожно, почти невесомо, положил свою ладонь сверху. «Я люблю тебя», — подумал он, закрывая глаза. — «Прости, что я так себя веду». На тумбочке в свете фонаря белела очередная записка, оставленная заранее: «Доброе утро, люблю тебя». Это был его единственный язык. И он надеялся, что Петя научится на нём читать раньше, чем тишина разрушит их окончательно. Петя действительно старался. Он терпеливо ел карбонару, находил записки, обнимал Женю по ночам, когда тот спал, чувствуя дрожь даже во сне. Но стена только крепла, а Женя, казалось, уходил всё дальше, становясь едва ли не прозрачным. Петя чувствовал, как его собственное сердце начинает покрываться льдом от постоянного холода, и эта обида, это непонимание начали вытеснять сочувствие. Вероника Анатольевна, возможно, невольно, подливала масла в огонь. «Петя, не позволяй его апатии влиять на твою подготовку. Он, конечно, переживает, но всему есть предел. Ему нужно собрать волю в кулак, а не раскисать». Эти слова отдавались в голове Пети. Однажды вечером Женя вернулся с тренировки бледный, с трясущимися руками. На льду у него ничего не получалось. Он развалил прогон произвольной, потом вдобавок упал с тройного акселя, который раньше делал с закрытыми глазами, а Вероника Анатольевна отчитала его так, что хотелось провалиться сквозь землю. «Ты что, Жень, вообще развалился? Мы не можем позволить себе такую роскошь. Вспомни Мишиных, они бы гордились тобой таким? Хотели бы видеть, как ты отчаялся?». Слова Вероники Анатольевны, словно раскалённые клейма, жгли мозг. Она не знала, как он их потерял, и это незнание делало её слова ещё более жестокими. Дома, когда Петя отвлёкся на телефонный звонок, Женя случайно задел полку, и с неё упала старая фотография, которую он когда-то давно привёз с одних из первых сборов. На ней были они, Татьяна Николаевна и Алексей Николаевич, улыбающиеся, стоящие рядом с совсем маленьким Женькой. Он поднял её, и в груди что-то оборвалось. Боль была такой острой, такой всепоглощающей, что он не смог её сдержать. Слёзы подкатили к глазам, а из горла вырвался не то стон, не то судорожный всхлип. Он даже не пытался сдержаться – это было не горе, это было раздирающее, животное отчаяние, которое накапливалось неделями. Петя, завершив звонок, вышел из комнаты и остановился на пороге. Он увидел Женю, опустившего плечи, дрожащего от беззвучных рыданий. Опять. Опять. В груди у Пети кольнуло, но это была уже не жалость, а какое-то раздражённое бессилие. Сколько ещё? — Женя, — голос Пети был ровным, без привычной нежности, — ну сколько можно? Женя вздрогнул, но не поднял головы. — Это не поможет тебе забыть их, — продолжил Петя, его голос стал чуть громче, жёстче. — Понимаешь? Ты просто затягиваешь процесс. Это уже не горе, это... самоистязание. Ты думаешь, им бы это понравилось? Женя вздрогнул всем телом и поднял голову. Его глаза были красными и опухшими, в них застыло непонимание, а потом – нечто похожее на ужас. — Мы не можем жить так вечно, Женя! — Петя сделал шаг вперёд, его голос звучал почти как приказ. — У тебя сезон! Тебе нужно двигаться дальше. Я больше не могу тебя так жалеть, Жень. Ты сам себя загоняешь в угол. Слова Пети, словно ледяные осколки, вонзились в Женю. Жалеть. Он жалел его? А теперь перестал? Вся та любовь, которую Женя так отчаянно пытался проявить своими молчаливыми способами, разбилась о стену его же собственных травм и теперь – о непонимание самого близкого человека. Он медленно выпрямился. Лицо было бледным, опухшие глаза смотрели на Петю. — Хорошо, — голос Жени был хриплым, едва слышным шёпотом. — Извини. Младший прошёл мимо Пети, не касаясь его, не глядя в глаза. С фотографии смотрели его бывшие тренеры. Женя бережно положил её на тумбочку, а затем заперся в ванной. Петя остался стоять посреди гостиной, чувствуя какую-то странную пустоту. Он хотел, чтобы Женя взял себя в руки и, кажется, добился своего. Но это «хорошо» и «извини» прозвучали так, будто русоволосый навсегда отрезал от себя что-то очень важное. Из ванной не доносилось ни звука. Женя включил воду, чтобы заглушить то, что не мог заглушить внутри себя. Он смотрел на своё отражение в зеркале. Боль была слишком глубокой, слишком униженной. Петя не поймёт. Петя не хотел понимать. Когда Женя вышел, Петя уже сидел за столом в кухне, листая какой-то журнал. Женя коснулся его плеча, кратко и осторожно цëмая кончиком носа в щеку. – Сладких снов. – И тебе. Петя чувствовал, как Женя отдаляется, но теперь ему казалось, что это отстранённость с оттенком смирения, а не отчаяния. Он ошибался. Женя просто понял. Понял, что плакать при Пете нельзя. Понял, что делиться этим с Петей – значит, потерять его окончательно. Слёзы теперь прятались в подушку, её край закусывался, чтобы не издать ни звука. Или стоя под душем, когда горячая вода смывала не только пот, но и невыплаканное горе. А для Пети Женя продолжал печь любимые пироги и оставлять записки. Молча...