Тропа из незабудок

Смерть - липкая и неотвратимая - следовала за ним по пятам. Целовала пятки, проводила костлявыми пальцами между лопаток и стыло дышала в затылок. Альбедо привык к ней, как к бродячей кошке, которая каждое утро ластится о его ноги на пороге. Альбедо привык, и поэтому вздыхает чуть рассеяно, без гнева или усталости, без каких-либо следов давившего на грудь разочарования. Когда видит этого человека. У Кейи в глазах - солнечные вспышки и ледяные ветры. У Кейи внутри - раскуроченные внутренности, вымоченные в болезненном страхе за будущее - своё и чужое - родные стены, изъеденные молью шторы на окнах. Кейя не хочет видеть его здесь, но вот он, стоит тут в душе апрельского дождя и смотрит на него из-под светлой мокрой чëлки. И вздыхает. Его не должно быть здесь. Альбедо тенью упавших на голову звёзд улыбается вежливо и кивает через боль в шее. Он вполне может заработать себе мигрень и больше никогда-никогда не выходить из лаборатории. Потому что жить все еще хочется. Потому что он помнил его ребёнком. Потому что он был им и в этом была самая большая трагедия, от которой внутри Альбедо скукоживалась в змею застарелая обида с привкусом соли и пыли. Потому что Альбедо кормил его с ложки, рассказывал о птицах и показывал цветы. Потому что Кейя больше не был тем осколком звезды, ради которого Альбедо читал детские книжки. Кейя разворачивается на пятках - танец побега, не обещающий ни покоя, ни смирения - и уходит обратно, стараясь не кричать ни внутри, ни снаружи. У него внутри набатом стучат обрывки старых, похороненных воспоминаний, запорошëнное пеплом и звёздной пылью сердце и отчаянная мысль о том, что он - ошибки юности, детская доверчивость, - чëрт возьми, скучал. Они живут, не видясь - не знаясь, в одном доме недалеко от штаба, и Кейя видит в этом злую иронию злодейски-судьбы, а потому улыбается каждое утро отражению в зеркале и выходит на из дома за пять минут до начала рабочего дня. Альбедо выходит за час, не желая надоедать своим присутствием - дань уважения собственно и чужой боли. Они живут параллельно, не пересекаясь даже на работе, пока в город не возвращается Дилюк, а Кейя не напивается до беспамятства и криков в закрытую дверь. Ты меня бросил. А у Альбедо - соль на старые раны и удавка на шею - "Меня заставили". И плакать хочется, и смеяться, и обнимать хрупкие-повзрослевшие плечи, и гладить по атласным лентам февральско-небесных волос. Поэтому Альбедо открывает дверь, ловит занесëнную ладонь и укладывает на кровать. Поэтому Альбедо вздыхает печально, достаёт из шкафа антипохмельное зелье и садится на краешек кровати. Поэтому слушает лавину обвинений - стрела в самое сердце, - давит боль и печаль отжившего прошлого и надеется поговорить утром, когда солнце ласковой кистью по волосам и птицы на крышах щебетом нового дня. И они говорят. Потому что Кейе стыдно, потому что он устал прятать глаза в недоверии и прислушиваться к звуку шагов по утрам. Потому что внутри у него отцветают незабудки и лилии из мела и пепла, и прыгают кролики с красными глазами и белым мехом. Потому что Альбедо - отзвук отболевшего-пережитого детства, которое отнюдь не было счастливым, но оно было и Кейя даже был чуточку - улыбки в глазах и приподнятые уголки губ - счастлив рядом с Альбедо. А потому они - смирение, принятие и законсервированная теплота и нежность в груди - были готовы попробовать снова наладить контакт и прожить эту жизнь немного за пределами старого-родного, покрытого пылью, кровью и пеплом мира, где солнечный свет был не только в глазах, а за тепло не надо было бороться