Любовь на 40 секунд

      Комната Эла традиционно напоминала поле битвы, где главным трофеем была чистая кружка. Сегодня, впрочем, царило относительное спокойствие. Эл, сгорбившись в своем излюбленном положении, уставился в мониторы, лениво перекатывая во рту кусочек сладости. Тишину нарушал только тихий гул процессоров.       — Эл, — раздался за спиной ровный голос Лайта.       Эл даже не обернулся. Он узнал бы этот уверенный, холодный тон из тысячи.       — Лайт. Ты вернулся раньше, чем я ожидал. Я полагал, ты будешь изучать материалы по делу как минимум до вечера.       — Я решил, что одно дело не терпит отлагательств, — Лайт подошел ближе и положил на захламлённый стол, прямо поверх разбросанных бумаг, небольшой конверт. Обычный, белый, без подписи.       Эл наконец повернулся. Его чёрные глаза, лишённые всякого блеска, уставились на конверт, потом на Лайта.       — Это что? Анализ статистики смертей? — спросил он, склонив голову набок с механистичной грацией.       — Открытка, — Лайт пожал плечами, стараясь, чтобы его голос звучал максимально безразлично. Было в этом безразличии что-то наигранное, почти театральное. — Так, глупость. В Японии есть традиция. Четырнадцатого февраля девушки дарят парням шоколад.. где-то вручают валентинки. Но иногда... иногда это делают и парни.       Он замолчал, внимательно наблюдая за реакцией. Эл взял конверт двумя пальцами, словно подозревая, что внутри может быть взрывчатка. От Лайта можно ожидать что угодно.       — Валентинка, — констатировал он, переваривая информацию. — Ты принес мне валентинку, Лайт?       — Открой.       Эл аккуратно, почти хирургически, вскрыл конверт. Внутри лежал листок бумаги, вырванный из обычной школьной тетради в клетку. Он развернул его. Сверху, твердым, каллиграфическим почерком Лайта было выведено:       «Эл. Я долго думал, стоит ли это говорить. Наша игра, наш поединок — это лучшее, что было в моей жизни. Рядом с тобой я чувствую не просто азарт, а что-то большее. То, что я не могу объяснить рационально. С Днём святого Валентина».       И подпись с именем и фамилией получателя. Эл читал, и его лицо оставалось непроницаемым. Лишь большой палец ноги, которым он в задумчивости тер пол, на мгновение замер.       — Лайт, — произнёс он, не поднимая глаз от бумаги. — Это крайне нелогично. Я твой главный противник. Тот, кто подозревает тебя и, рано или поздно, докажет твою вину. Такие чувства... — он запнулся, подбирая слово, — ...контрпродуктивны.       — Чувства вообще редко бывают продуктивными, — парировал Лайт, делая шаг ближе. Сердце его колотилось где-то в горле, но не от волнения из-за признания, а от дикого, первобытного предвкушения. Хотелось счастливо и злорадно смеяться от предстоящего торжества, сдерживаться было крайне трудно. Он стоял в полуметре от своей цели.       — Я не понимаю, — признался Эл, поднимая наконец глаза. В них действительно читалось искреннее недоумение. — Это розыгрыш? Часть твоего плана?       — Нет, Эл. Это просто подарок. И... прощание.       Лайт сократил расстояние между ними за долю секунды. Он не дал Элу времени на реакцию, на то, чтобы его сверхчувствительный ум просчитал ситуацию. Он просто наклонился и поцеловал его.       Губы Эла были прохладными и сухими, пахли чем-то сахарным и остывшим кофе. Поцелуй длился не больше трёх секунд. Для Лайта они показались вечностью, наполненной током победы. Он ощущал, как напряглось тело детектива под его руками.       Отстранившись, Лайт посмотрел в глаза Эла. Тот выглядел растерянным. Абсолютно. Впервые за все время их знакомства в этом живом компьютере произошёл сбой. Эл просто моргал, приоткрыв рот, словно пытаясь перезагрузить систему.       — Лайт... — выдохнул он.       И в этот момент его глаза расширились по-настоящему. Не от удивления. От боли.       Лицо Эла исказила судорога. Он схватился за грудь, прямо за ту самую белую футболку, которая висела на его тощем теле. Воздух с хрипом вырвался из легких.       — Что... — прошептал он, сгибаясь пополам и падая с кресла на пол. — Лайт... открытка...       Ягами отступил на шаг. Он смотрел, как величайший детектив мира корчится на пыльном ковре. Агония Эла была тихой — только прерывистое, свистящее дыхание и глухие удары пяток об пол в такт конвульсиям. Он пытался поднять голову, посмотреть на Лайта. В его глазах больше не было растерянности от поцелуя. Там было понимание. Страшное, ледяное понимание истины, пришедшее слишком поздно.       — Так... вот... — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Значит... ты и есть... Кира. Я был прав..       Лайт молчал. Он смотрел на умирающего врага.       Сердце Эла билось с бешеной скоростью, пропуская удары, заходясь в предсмертной пляске. Он уже не видел Лайта, его затуманенный взор был обращен внутрь себя, туда, где нестерпимая боль вытесняла все мысли. Последней мыслью Эла, промелькнувшей перед тем, как сознание погасло навсегда, была не разгадка тайны Киры. А странное, неуместное чувство тепла от короткого прикосновения губ, которое осталось единственным светлым пятном в наступившей тьме.       Тело Эла обмякло. Тишина в комнате стала абсолютной.       Лайт постоял еще минуту, глядя на неподвижную фигуру у своих ног. Он смотрел на спутанные чёрные волосы, разметавшиеся по полу, на босые ступни, на безжизненно раскинутую руку. Победа. Она была здесь, у его ног. Он сделал это. Эл мёртв.       Он должен был чувствовать триумф. Ликование. Он ждал этого момента годами.       Но внутри поселилась странная пустота. Он вспомнил поцелуй. Вкус губ Эла. И свой собственный, идеально просчитанный план.       На вырванном из тетради смерти листке после слов любви значилось только «Эл Лоулайт». Без причины. Без жертв. Без пыток.       «Просто сердечный приступ», — подумал Лайт, глядя на мертвого врага. — «Я мог бы заставить его умереть в муках, вписать что-то ужасное. Но не стал».       Он опустился на корточки и аккуратно, двумя пальцами, закрыл остекленевшие глаза Эла. Странный, нехарактерный для него жест.       «Я дал тебе умереть легко, Эл. Ты заслужил легкую смерть. Ты был достойным противником».       В глубине души, там, где Лайт никогда не позволял себе копать, шевельнулось что-то, отдалённо похожее на сожаление. А может быть, на ту самую любовь, о которой он написал в валентинке. Любовь, которая не помешала ему убить, но которая заставила его сделать это быстро и, по сути, милосердно.       Он выпрямился. Взял со стола роковой листок, сложил его и убрал в карман.       — Прощай, Эл.       Он посмотрел на мониторы, на мигающие огоньки, на карты расследований. Мир отныне принадлежал ему. Он — Бог.       Лайт поправил рубашку, одёрнул манжеты. На его губах появилась та самая холодная, торжествующая улыбка, которой так боялись преступники. Та самая улыбка Бога нового мира.       — Шах и мат, — тихо произнёс он, перешагивая через тело Эла и направляясь к выходу.       Он больше ни разу не обернулся.