Полумесяц

      Гуменник вернулся из Германии, когда ему было семнадцать. Он крестился в совершеннолетие. В своё же имя. Пётр. А через два года после этого крестик на его шее оказался самым любимым атрибутом в постели. Любимым у многих душ, забредающих в его квартиру для одного и того же деяния.       Прихожанок стало значительно больше за последний год. Германия осталась позади — Петя о ней почти не вспоминал. С крещением началась новая жизнь. И она таковой была первые пару недель.       Петя честно соблюдал пост. Честно целовал иконы. Честно очерчивал крест, касаясь из четырёх точек лишь лба.       Но вскоре, с первым неловким взглядом одной из прихожанок, стало ясно, что Германию можно покинуть. Но вот чтобы она покинула тебя — нет. Никогда.       Иногда, когда Петя смотрел на себя в зеркало, он ощущал неестественное давление в плечах. На шею давило даже сильнее.       Крест был овечьей шкурой. Но прятался под ней не невинный агнец.       Все это знали.       Да только никому не было дела до того, что творит Гуменник с теми, кто приходит поглазеть на него.       И послушать.       Петя молился на двух языках. Редко. Тихо. Но молился. В припадках религиозного обожания к тому, что происходит в его душе.       Метания. Осмысление собственной ценности. Желание искупить каждый грех. А после — ночь с крикам и царапинами по спине.       И всё равно — Петя молился. Когда никто не видит. Он мог уйти в комнату отдыха, чтобы сделать это в темноте и без взглядов. Кажется, даже Бог слышал его хуже только из-за того, что Петя запирался в этой комнате, не включая лампу.       А ещё он молился стоя перед девушками, что доверчиво раздвигали ноги на его кровати.       Девушки были чем-то обычным для Пети всю жизнь. Каждая из них будто бы шагала из Писания, сразу падая во грех. Из-за глаз, что смотрели с лживим теплом. Из-за голоса, который отдавался спазмами где-то внизу живота. Из-за дыхания, которое шумно опускалось на кожу, оставляя неведомые ожоги.       Почти у каждой прихожанки был платочек в сумке. На голову. После храма — снять и забыть. А после забыться в объятиях, ведущего их в своё логово, волка.       Крестик, в отличие от платков девиц, с шеи Пети не снимался никогда. Сколько этот кусочек освященного металла видел? Боже, лучше никому не знать. Сколько стенаний и просьб он услышал — самых развратных и вынужденных. Самых преданных прошений не у Бога, а у того, кто спрятался под одной из крыш его храмов.       Какого Богу иметь у себя такого человека?       Пётр иногда сам для себя шутил, что из-за имени Бог прощает его чуть больше, чем остальных. Это не приносило успокоения, просто оставляло на губах улыбку. Почти добрую. Почти настоящую.       Но и как было объяснить своё состояние? Почему его положение в церкви не обсуждалось? Почему с ним смирялись?       Быть волком в овечьей шкуре так глупо. Так явно. Так смехотворно. Но почему-то на эту опасность ведутся. Её желают. Её хотят.       Длинные волосы, каре, золотистые вьюшки, чёрные прямые, алые, рыжие — Гуменник удерживал за них, осознавая, что цвет волос запомнит даже лучше, чем лицо прихожанки, что будет продолжать грезить о нём после этой ночи.       Так было каждый раз.       Дух бессмысленности, который в Пете когда-то поселился, сейчас бушевал с больше силой, чем обычно. В Германии тебя не понимают и находят это сексуальным. В России тебя понимают слишком хорошо, но недостаточно, чтобы отказаться.       Запретный плод сладок — но есть ты будешь то, что можешь поместить в рот.       Одна из последних девушек — подавилась дважды. Пете стало её жалко. Он даже не мучил её после, как прошлую мазохистку (и откуда такие берутся в церкви). А на утро она помолилась у икон в импровизированном «красном углу» и исчезла за порогом. Даже не прощалась.       Странно. Этот мир такой огромный. А грех — один.       — Простите, я не знаю, — юношеский голос вывел из воспоминаний, — где здесь икона Ильи пророка?       Петя обернулся. Голос хоть и был близко, доносился откуда-то снизу. И правда. Тёмно-русая копна попалась первой. Дальше глаза — два летних неба. И надломленная улыбка. Будто этот юноша совсем не хотел здесь находиться. Но не от неверия. От боли. От того, что он тут лишний.       Неловкость читалась во всём. Даже в его скованном дыхании.       — Пройдём со мной, — как можно строже произнёс Петя, вкушая эту забитую реакцию. Бедный мальчик совершенно ведомый и послушный.

Как же сладко.

      Петя почти физически отмахнулся от этой мысли. Но Илья и правда оказался сладким. Даже на фамилию. Малинин. Надо же.       Илья не умел молиться. Петя сделал этот вывод по его неловким движениям, по страху перед застеклённой иконой, по искусанным губам. И по тому, как неумело он поджигал свечку от другой.       Икона была на втором этаже. Между подсобной и входом в столовую для служителей. Они стояли в отдалении от завывающего ветром клироса, от молитв и прочей суеты перед причастием.       Петя целенаправленно не сводил глаз с чужой шеи. Лишь иногда он заглядывал в тусклое отражение иконы, чтобы увидеть закрытые глаза и шепчущие губы. Илья просил о чём-то. О чём? И насколько сильно он отчаялся, раз пришел в церковь сам? Впервые, судя по всему. Да ещё и попросил помощи у незнакомца. У незнакомца в чёрном. У незнакомца, который стоял перед «Страшным судом».       Или этот юноша боялся подойти лично к одному из служителей. Или он был не совсем простым, раз пришел именно сюда и именно к Гуменнику.       Но знал ли он вообще, о Петре хоть что-то? А о том, кому сейчас приносил молитву?       Вопросов было много. Ответов — ноль.       Захотелось курить.       Уже на выходе из храма Илья перекрестился, поворачиваясь лицом к дверям. Пётр проследовал за ним. Но за порогом тут же забыл и о служении, и о голосах хора, и об иконах.       — Чего ты так боишься?       Илья замер. Он торопливо семенил по каменной узкой дорожке в церковном саду. Даже не обернулся. Даже не попрощался.       — Я не боюсь, — проблеял совсем тонко голос, что смешался с шелестом ветра в кустах шиповника.       И это было последним, что слышал Петя, прежде чем неугодные Богу мысли посетили его голову.       — Ты бежишь. Даже от меня хотел убежать, — настаивал Петя, медленно приближаясь к Илье, — чего ты боишься?       Петя не уличал во лжи. Он видел её и пытался сейчас добиться правды. Не ради чужой чистоты, а ради собственного садистского удовольствия.       На этот раз сладость всё же ответила. Не увильнула.       Но и ответ был настолько идеальным, что у человека в овечьей шкуре мигнул в глазах дикий интерес.       На деле Петя стоял в шаге от Ильи. И просто смотрел. Вкушал чужое смущение. Чужую неловкость. Чужую скорбь по собственному спокойствию.       Солнце палило в затылок.       Две бабочки пролетели меж кустов и исчезли.       — Но твоё тело способно получать удовольствие?       Илья из людей, чьё тело не поддаётся законам генетики.       Петя о таких слышал. И о том, что им сложно жить — слышал. И о том, что их настолько мало, что признать это нормой тяжело.       И о том, что их либидо повышено из-за гормонов, тоже.

Ужасно сладко.

      — В этом и проблема, — почти плакал Илья, сжимая в руках подол ветровки. Он правда был настолько глуп? Откуда такая беспечность? Он бесшумно мяукал о своей особенности иконе за стеклом, а сейчас хоть и со смущением, но рассказывал о самом большом своём секрете обычному человеку. Проходимцу. Тому, кто с этой информацией может сделать что угодно.       Ещё и эта «проблема». Да. Это безусловно проблема, которую точно нужно помочь решить, верно?       Петя вскинул голову вверх, чтобы ненадолго ослепнуть из-за солнечного света.

Вот таких Ты готов давать на растерзание таким как я?

      — Приходи на начало ночной службы сегодня, — улыбнулся-оскалился Петя, — решим твою проблему. Считай меня Божьим посланием.       О, Илья бы хотел, чтобы это не оказалось проклятием. Но кто будет слушать чего хочет заблудшая душа, что приткнулась ко греху во плоти?       Молитва сходила с уст вместе с дымом. Сигарета в пальцах то потухала, то зажигалась оранжевым маячком.       О чём молиться тому, кто проповедует грех отчаявшимся безгрешным овцам? О чём просить у Бога? Петя молится на немецком. Молится о том, о чём обычно у Бога не просят.

            Gott, ich bin es wieder. Der mit dem Kreuz.

Gib, dass diejenigen, die keusch bleiben wollten, heute Nacht unkeusch träumen — von mir.

Gib, dass sie mich vergessen im Licht, aber erinnern im Dunkeln.

Du gabst mir den Namen eines Apostels. Du gabst mir das Kreuz.

So gib mir die Kraft, es nie abzunehmen.

Wenn ich Dein Diener bin — dann nimm meinen Dienst an.

Wenn ich Deine Sünde bin — dann wende Dich nicht ab.

Sieh zu, wie ich es tue.

Sieh zu.

Das ist das Einzige, was ich für Dich habe.

      — Amen, — выдохнул Пётр дым, пребывая в состоянии схожем с эйфорией.       На горизонте, чуть дальше за линией открытого парка, мелькнула фигура человека, чьи мысли и чувства сегодня будут осквернены самым липким и мерзким грехом.       Они вошли в храм молча.       Илья заметно скривил нос, когда подошёл ближе. Это было ещё на улице. И очень посмешило того, кто только-только откинул сигарету в сторону.       — Du, unschuldige Seele — hast du Angst vor Rauch?       Малинин не понял и слова, так что только сильнее напрягся, но даже не попытался отстраниться или улизнуть. Он уже был связан по рукам и ногам.       Свечи горели тихим святым пожаром. Петя толкнул тяжёлую дубовую дверь служебного хода, и та отозвалась протяжным скрипом. Но и тот не смог прервать пения клироса.       Илья шёл следом. Его тень принималась к стене, искривляясь из-за ребристости стены. Дышал он тихо. Но Петя слышал сбитое, нервное, слишком частое для простой прогулки по церкви дыхание. И это тоже заставляло его скалиться в улыбке.       — Куда мы? — спросил Илья шёпотом, хотя в коридоре никого не было. Даже песнопения растворялись в еле слышном эхе.       — В комнату отдыха, — так же тихо ответил Петя, — там нас никто не станет тревожить.       Они поднялись по узкой угловой лестнице, миновали подсобку с облачениями, прошли мимо парочки икон, которые были принесены в подарок храму. Илья Пророк — был одной из них. Но эта была со сколами у рамы и сильно старше той, что висела внизу. Малинин замедлил шаг и глянул на стекло. Лампада рядом исхудала, в ней почти не осталось масла. Петя решил воспользоваться этой остановкой.       Масляный кувшин стоял на столике под календарём постов. Верхушку его украшала молитва «Отче наш». Петя подцепил кувшин пальцами и подошёл к застывшему Илье.       Огонь загорелся живее, как только Петя дополнил масляный запас в лампаде. Черты святого лика тоже стали видны лучше. Илья проморгался и отшагнул в сторону, почти прячась от глаз иконы в тени Петра.       — Он смотрит, — выдохнул он. Так, будто это было что-то живое, а не простое изображение под стеклом.       — Пророк?       Петя задумчиво перевёл взгляд с Ильи на икону. Молчание было ему ответом. И ему, и другим людям. Иконы не смотрят, не дышат — вечно молчат. Они не просят, они и не дают. Только молча висят на стенах храмов, закрывая трещины и желтеющие подтёки воды.       — Думаешь, он не видел людей? — Петя говорил тихо, словно загипнотизированный, — твой святой обличал царей. Он знал, что такое плоть лучше нашего. Он воскресил мёртвого мальчика, не боясь смерти. Думаешь, он может осудить тебя за твоё тело?       Илья молчал. Смотрел на икону. Пётр видел, как дрожат его плечи.       — Пойдём.       Комната отдыха оказалась маленькой, пыльной, с одним окном, выходящим в церковный сад. Старый диван, продавленное кресло, укрытое шерстяным пледом, стол, заваленный старыми христианскими журналами. И подоконник — широкий, холодный камень, на который опирались в молитве поколения уставших священников. Гуменник тоже молился здесь не единожды.       И впервые это место окажется не пристанищем для святости, а соучастником в грехопадении.       Петя закрыл дверь. Замок щёлкнул громко. Илья вздрогнул, но не обернулся. Он стоял посреди комнаты, обхватив себя руками. Свет полумесяца падал на его лицо, выбеляя и так белёсую кожу.       — Чего ты боишься, Илья?       Голос звучал так, будто с Малининым говорил не человек, а сама тьма.       Петя подошёл. Медленно. Осторожно. Как к шипящему испуганно котёнку.       — Я не сделаю тебе больно. Обещаю.       Илья поднял глаза.       — Не так. Обещайте, что сделаете хорошо. Пообещайте.       Петя улыбнулся. В этот раз — почти нежно. По-человечески.       — Обещаю.       Пётр мягко подвёл Илью к подоконнику. Взял его за запястья. Развёл руки в стороны. Положил ладони на подоконник. В таком же положении он сам любил молиться, но сейчас всё иначе.       — Обопрись.       Илья послушно перенёс часть веса на руки. И выдохнул. Как-то облегчённо. Или смирился, или давление, которое сопровождало его всё это время чуть спало. Теперь он стоял спиной к тьме, лицом к лунному свету, к саду, к звёздной ночи.       В стекле отражался лик. Такой, как на иконах. Илья испуганно вздрогнул, внезапно ощущая себя слишком открытым.       Петя встал сзади. Близко. Так близко, что Илья чувствовал тепло его тела сквозь одежду. Горло сковало пустотой. Илья не ощущал давления, но так же понимал, что и слова вымолвить без чужого разрешения не сможет.       — Ты чувствуешь? — Выдох куда-то в макушку, — чувствуешь это? Как оно расползается по телу, как тянет самого себя пристыдить? Ты ощущаешь себя уязвленным?       Илья молчал. Дышал. В стекле было видно, как он закусил губу. Его глаза были не здесь. Они смотрели вглубь. В собственную душу. Он точно пытался себя понять, но это было гиблым делом. Думать было не нужно — нужно было жить, говорить, выдыхать и с каждым новым вдохом чувствовать себя полностью.       — Отвечай, — повысил голос Пётр, почти царапая одним этим словом чужое сердце.       — Да, — сокрушённо всхлипнул Илья, склоняя голову. Теперь он был на перепутье. Пётр вёл его, но куда? Какие дебри собственных противоречивых желаний и чувств сегодня будет суждено познать Илье?       — Закрой глаза, дитя боже, и представь, что ты один. Совсем один. Никто не смотрит. Никто не осудит. Только ты и твоё тело.       Илья зажмурился. Костяшки натянули кожу до белизны. Губа оказалась прокушена до крови, из-за чего Илья вздрогнул.       — Чего ты всё это время страшился? Чего боялся? О чём страдал? Ответь не мне. Себе.       Пауза. Длинная. Тягучая.       Илья вдруг склонился ниже. Его руки накрыли лицо. Плечи дрогнули.       — А теперь ответь мне: чего хочет твоё тело?       — Чтобы его, — Илья запнулся, его глаза вновь посмотрели в отражение. Там был пожар из чувств. И там же были слёзы. Чистая и драгоценная вода. — Чтобы его любили. По-настоящему. Не из принятия. Не из желания поддержать.       Петя положил руки ему на плечи. Легко. Почти невесомо сжал.       — Видишь отражение?       — Вижу.       — Кто там?       — Я.       — А рядом?       — Вы.       — Я держу тебя за плечи. Я ничего не делаю. Просто держу. Тебе страшно?       — Нет.       — Хорошо. А теперь я уберу руки.       Он убрал. Спрятал их за спину. Глаза Ильи вновь исполнились влагой.       — Мне страшно. Теперь страшно.       — Почему?       Илья не мог ответить на этот вопрос. Он понял это тогда, когда Пётр вдруг шагнул назад. Отдалился.       Тело само стало искать защиту. Обратно. Оно хотело вернуть себе ощущение безопасности. Укрыться во тьме того, кто не подпустит ни святых, ни грешных.       Петя усмехнулся тихо, почти беззвучно, когда к нему прижались. Плечо тут же стало намокать от солёной влаги. Илья скулил, вжимаясь в абсолютно неизвестного ему человека. Он искал в нём спасение.       Руки Петра обвили сначала плечи, после спустились на лопатки. Сердце в теле, которое его владелец не мог принять, билось резво, как у испуганной маленькой зверушки.       Они простояли так некоторое время. Песнопения прервались. Их тихое тусклое эхо сменилось басистыми молитвами батюшки.       Илья отпрянул от плеча, но так и остался в кольце чужих рук. Теперь они стояли лицом к другу.       Один взгляд заплаканный, а второй совершенно непроницаемый. Они не говорили. Они просто изучали то, что теперь было вскрыто.       — Я-       Илья подал голос первым. Тот дрогнул, из-за чего Малинин шмыгнул носом, прежде чем продолжить.       — Я не знаю, что правильно. И как правильно.       Руки Ильи касались чёрной ткани рубашки Петра. Пальцы сминали складочки на ткани. Он словно только рождённое на свет дитя изучал всё, до чего мог дотянуться.       — Нет правильного. Есть только твой выбор. Выбор не для кого-то. Не для одобрения или осуждения. Для тебя.       Илья смотрел. Дышал. Молчал целую вечность.       А потом кивнул. Его плечи опустились. Дыхание стало мерным. Сердце перестало пытаться сбежать из клетки рёбер.       Пётр взял его лицо в ладони — осторожно, будто дорогую вещь. Большими пальцами провёл по скулам, по вискам, убрал волосы со лба.       — Смотри на меня. Не отводи глаз.       И Илья смотрел. С доверием, с которым смотрят на иконы прокажённые и оживающие свой последний день больные.       Гуменник поцеловал его. Медленно. Не жадно. Так, будто пробовал на вкус что-то редкое, драгоценное, почти запретное для всех в этом мире. Илья выдохнул в его губы. Расслабился. Руки перестали сжимать ткань рубашки — одна скользнула Пете на плечо, другая замерла у шеи, так и не решаясь коснуться кожи напрямую.       Петя отстранился. Он ощущал чужую неумелую отдачу. Слышал тихие полувздохи, пока сминал тепло губы своими.       — Ты целовался когда-нибудь?       Вопрос был скорее для того, чтобы Илья открыл рот. Чтобы попытался ответить, сам не зная того, что просто даст ещё больше пространства для чужих действий. И Пётр поцеловал снова. Глубже. Илья всхлипнул в его рот, но не от испуга — от облегчения. Будто с плеч свалилась гора, которую он тащил всю жизнь. Наконец-то ему стало понятно хоть что-то. Хоть на миг.       Петя оторвался от его губ, провёл носом по щеке, скользнул к шее, шумно вдыхая запах дрожащего в его руках тела. Остановился у основания шеи. Выдохнул и тут же прикусил кожу. Легонько. Как делает мама-кошка, чтобы научить чему-то своего котёнка.       Илья всхлипнул и зажмурился. Правда совсем неопытный и нежный. Трепещущий всем телом и душой.       Петя опустился на колени. Илья дёрнулся. Отшатнулся к окну, но руки на его бёдрах удержали. Не позволили отойти вплотную к подоконнику.       — Тише, — выдохнул Пётр, удерживая на месте, — Ich möchte dich einfach nur ansehen. Wie eine Ikone.       Илья легонько нахмурился. Его лицо отобразило на себе все краски задумчивости.       — Я понял только слово икона. Вы меня с ней сравнили?       Петя улыбнулся. Месяц выглядел сейчас как чуть перекошенный разорванный нимб над головой Ильи. В самом деле святой образ.       — Икона — это окно в мир горний. А ты — окно в мир, который сам себя страшится. Если ты позволишь мне войти, я докажу тебе, что бояться нечего.       Илья смотрел сверху вниз. Он ощущал себя противоречиво. Его взгляд был обращён то на чёрную макушку, то на серебрящийся крестик, который теперь висел свободно, выпав из-за ворота рубашки, то в глаза. В эти страшно-чёрные глаза.       — Разве я не уродлив? Разве Бог мог создать меня? Таким?       Крестик на груди Петра качнулся. Его руки поползли выше по бёдрам.       — Почему нет? Все мы создания Божьи. И у каждого из нас есть своё предназначение.       Илья откинулся корпусом назад. Телу становилось всё спокойнее в новом положении. Руки упёрлись в подоконник позади.       — Это не отменяет того, что я могу в эти планы не вписаться.       — Пути Господни неисповедимы, — чуть сурово произнёс Пётр, тут же закрепляя свои слова укусом в мягкость бёдра, — но это не значит, что чьей-то души в них быть не может. Ты был рождён, а значит уже был одухотворён. Как и всем, тебе светит Солнце, как и для всех, для тебя идёт дождь. Ты возлюбленный сын Бога, как и любой другой человек.       Новый укус. И новое ощущение. Илья коснулся макушки и чуть сжал волосы. Он делал это неосознанно. Так просто было приятно и Петя это понимал. Он видел, как ломаются последние барьеры, последние «нельзя».       — Ложись на подоконник.       — Зачем?       — Я хочу показать тебе, насколько твоё тело идеально.       Илья откинулся назад сильнее, когда обжигающие сквозь ткань касания стали концентрироваться там, где было страшно касаться даже самому. Локти уткнулись в камень, Илья прикусил губу, что болела, но уже не кровила. Вкус железа вновь окрасил язык, но осмысливать это не осталось времени.       Серебряный холодный блеск скользнул по зрачкам. Илья зажмурился и тут же распахнул рот, вскрикивая от неожиданности.       Он оказался оголён быстро, в пару ловких движений, и совершенно беспомощен перед чужим опытным взглядом. Пётр касался правильно. Умело. Он проводил по мягкой белёсой коже так, как нужно было, чтобы её окрашивали мурашки.       — Теперь забудь обо всём. О каждой секунде до этого дня. Отпусти то, что помнил до сих пор. И насладись тем, что получишь сейчас.       Его губы произносили это гипнотически-медленно. Илья запутался в ощущениях, в эмоциях, в памяти. Но одно он сделал точно — он забыл обо всём. Всё перестало иметь значение и смысл. Всё перестало давить или восхищать. Он остался здесь. Только тут. В этой комнате.       Первые касания ощущались скорее выдумкой. Илья напрягся, вздрогнул от ощущения влаги, а после откинул голову назад, чтобы не видеть этого. Не так сразу.       Пётр перенёс левую ноги Ильи на своё плечо, чтобы открыть себе больше доступа к тому, что было так долго спрятано даже от Бога.       С девушками было иначе. Да, они дрожали, боялись, просили больше. Но они не были неуверенны в своей красоте. Они знали, что ими восхищаются, что Пётр им в эти секунды молится.       Илья же отчаянно боролся с самим собой, чтобы не смотреть. Он не хотел допускать, что это происходит с ним. Пока язык широко не прошёлся между липких от накатывающего возбуждения половых губ. Тогда сдерживаться или искать оправдания происходящему стало бессмысленно.       Дрожь тела усилилась, а сам Илья вдруг качнул тазом навстречу ласке. Язык скользнул вновь, так, как прежде, после вновь, следом ещё. Он не искал особенных точек, не открывал новых вершин удовольствия. Он доказывал, что всё здесь важно — каждая клеточка тела. Даже здесь. Особенно здесь.       Когда низ живота стало сводить от подкатывающего всё ближе удовольствия, Илья стал тихо выстанывать имя того, кто сейчас с особым энтузиазмом ему молился. Влаги в месте их соединения становилось всё больше. Дыхание становилось всё громче. А тело реагировало всё ярче.       Когда стало совсем тяжело себя контролировать, Илья вдруг двинулся сам. Отчётливо. Явно. Пётр замер, но тут же подстроился, прижимаясь ближе. Нос, который вечно хвалили девушки, сейчас оказался идеальным пристанищем для скольжения. Илья буквально тёрся о него клитором и, сам того не замечая, тёк всё сильнее.       Движения становились резче, то учащались, то сбивались. Илья дышал со скулежами вперемешку.

Греховно-сладкий.

      Пётр вновь привёл в действие свой язык. Теперь он хотел не просто показать возможности чужой плоти, он хотел показать, насколько хорошо может быть, если её будут касаться правильно.       Губы сомкнулись вокруг клитора, пока пальцы потянули припухшие от трения складки в стороны. Илья захныкал вновь, поддаваясь навстречу, словно можно было быть ещё ближе.       И Петя начал делать то, что умел лучше всего.       Звуков влаги стало неприлично много. Язык действовал на опережение, то вникая внутрь, то возвращаясь только кончиком к чувствительному месту выше. Илья метался, то просил быть медленнее, то умолял вернуть темп.       Пётр придерживал его, не давал совсем сойти с ума, но при этом и позволял чувствовать. Даже больше, чем мог дать сам. Илья даже жалел, что не может попросить сменить положение. Господи, прости ему эти мысли, но как же он хотел просто сесть на чужое лицо. Оказаться не просто уязвимым, но ещё и имеющим возможность ускоряться и замедляться когда хочется.       Щёки, что и до этого цвели розами, завели совсем ярко. Илья зачем-то представил, как они сейчас выглядят со стороны. И как могли бы выглядеть, если бы оказались у него дома. На его кровати. Без пыльного подоконника и осуждающего серебряного блеска месяца.       Бёдра дрожали даже спустя час. Они вышли в сад, забрели в темноте туда, где были установлены чугунные скамейки. Служение закончилось. Сейчас в храме наводили порядок. Убирали догоревшие свечки. Подливали масло туда, где его могло не остаться к утру.       Петя улыбнулся в темноте, когда Илья уместил свою голову на его плече. Сигаретный дым или не мешал ему больше, или он просто не был сосредоточен сейчас на чём-то кроме усталого послевкусия.       — Genau so. Du hast das gut gemacht, sowohl mit dir selbst als auch mit deinen Gefühlen.       — Я всё ещё ни слова не понимаю, — выдохнул в ночную тишину Илья. Он выглядел совсем сонным. Но довольным. Как котёнок, обласканный солнечными лучами.       — Это не важно. Важно, что ты понял то, что не мог принять долгое время.       Илья ничего не сказал в ответ. А Петя не заметил, как одинокая серебристая слеза скатилась по чужой щеке вниз, пропадая где-то в ткани его рубашки.       Одним из дней, которые пришли позже, с зимним завыванием метели за стенами храма, Пётр наткнулся на диалог двух прихожанок. Обе были в тёплых платках.       Одна из них плакала. Её руки дрожали. А свечку она то и дело подносила к огню, но отдёргивала, будто не решалась поджечь.       Гуменнику нужно было подойти, чтобы узнать, нужна ли им помощь. Да только он в двух шагах замер, так и не достигнув их.       — Мой Илюшенька, мой милый мальчик, — женщина плакала тихо, но шептала настолько громкие сейчас слова, что Петя почти потянулся, чтобы закрыть свои уши.       — Если батюшка узнает, что ты ставишь за самоубийцу, — начала говорить вторая, но Гуменник уже не слушал.       Он вышел из храма. Почти выбежал. Тёмные полы его одежды тут же окрасились в белёсую влагу снега.       Глаза упёрлись в небо. Из-за метели его было почти не разглядеть.

Что будет, если поставить свечку за самоубийцу?

Что Ты сделаешь?

Покараешь?

Отвернёшься?

      Дыхание сбилось. Грудь заходила ходуном, а руки задрожали. Боль пронзила всё тело. Такая, о какой Петя никогда не слышал.       Запах ладана на одежде вдруг помрачнел, потяжелел, огрубел. Железо и ржавчина. Влага и соль. Запах проклятия и крови.       Гуменник вернулся в храм только спустя неделю. Церковь молчала. На клиросе стояли лишь две прихожанки. Обоих Пётр когда-то знал в своей кровати.       Свечка была тонкой. Он держал её в руке и почему-то ощущал себя глупым ребёнком, который пришел просить прощения у родителя.       Да только иконы продолжали молчать. Ветер продолжал выть снаружи. А свечи продолжали гореть, сохраняя в себе чужой шёпот.       — Прости, — только и смог произнести Пётр, прежде чем оставил свечу гореть в одиночестве.

Ich wollte dir nur zeigen, dass du schön bist. Nicht, dass du gehen musst.